— Дьявол. — Епископ выплюнул это слово. — Вы продали душу Дьяволу.
— Я отдал свою душу ей. — Слово прозвучало с громоподобной силой. — Моей Катарине. Теперь я принадлежу ей — ее возлюбленный и ее меч. И она послала меня вершить суд.
Епископ замахнулся подсвечником.
Я поймал его голой рукой, и там, где мои пальцы коснулись серебра, оно начало светиться. Сначала покраснело, потом стало оранжевым, потом белым. Епископ закричал и отпустил его, попятившись назад к алтарю и с грохотом роняя свечи на пол.
— Вы осуждали невинных. — Я двинулся на него, и металл в моей руке изменил форму. Он удлинился, сплющился, а затем стал чем-то новым. — Жирели на их страхе и той власти, которую он вам приносил.
Подсвечник превратился в мой клинок, яркий, как солнце, с языками пламени по краям. Огненный меч — оружие ангела у врат Эдема. Это было возвращение домой, которого ждали целую вечность.
— Пожалуйста. — Епископ упал на колени, и в этом не было ни достоинства, ни величия. Просто старик, столкнувшийся с последствиями собственной жестокости. — Пожалуйста, я лишь следовал доктрине. Сам Папа Римский одобрил суды…
— Горе пастырям, которые пасли себя самих! Не стадо ли должны пасти пастыри? Вы ели тук и волною одевались, откормленных овец заколали, а стада не пасли. — Я поднял меч. — Бог дал вам стадо для защиты. Вместо этого вы вырезали их.
— Я отрекусь! Я освобожу узников, прекращу суды…
— Суды уже окончены. — Пламя отразилось в его глазах, и я увидел тот миг, когда он понял, что никакая сделка его не спасет. — Катарина позаботилась об этом. Друденхаус пуст. Ваши стражники мертвы или сбежали. Ваше наследие — не более чем прах.
— Тогда зачем? — Слезы потекли по его лицу, прокладывая дорожки сквозь пот. — Если все уже кончено, зачем приходить за мной?
— Потому что она попросила меня об этом. — Я улыбнулся, и на этот раз это была улыбка Генриха, мягкая и полная изумления. — Потому что я люблю ее. Потому что, когда она сказала мне, чего хочет, я не почувствовал ничего, кроме радости от возможности дать ей это. Вот как выглядит преданность, Ваша светлость. А не ваши холодные ритуалы и пустые молитвы о власти. Вот так. Мужчина, который сжег бы сами Небеса, если бы его возлюбленная попросила об этом.
— Вы сошли с ума.
— Возможно. — Я поднял меч выше. — Но я также свободен. Впервые в жизни я стал именно тем, кем и должен был быть.
Епископ открыл рот — чтобы помолиться, умолять или проклясть меня, я так никогда и не узнаю.
Меч опустился.
Огонь вспыхнул там, куда ударил клинок — святое пламя, которое пожирало без дыма, которое очищало без сожалений. Епископ кричал недолго. Огонь был голоден, и я не сдерживал его так, как, вероятно, сделала бы Катарина. Я не искал мести; я искал справедливости. Епископ был больной конечностью, отсеченной от тела, чтобы остальное могло исцелиться.
Когда все было кончено, я стоял один в соборе, пылающий меч все еще горел в моей руке. Алтарь был опален, Епископ превратился не более чем в темное пятно на освященных камнях. Надо мной витражный Христос смотрел вниз с осуждением, и я встретил его нарисованный взгляд, не дрогнув.
— Суди меня, как должно, когда придет время. Но до тех пор я принадлежу ей. Спасение никогда не приходило от коленопреклонения у ног зла.
Вокруг меня от упавших свечей загорелись облачения на алтаре. Я взмахнул мечом, и в этом храме смерти расцвело новое пламя.
Я почувствовал их золотой свет на своей коже и впервые на моей памяти ощутил вкус свободы.
Эти люди говорили о Боге, служа собственной власти. По крайней мере, я был честен в том, кому служу теперь.
И это всегда будет она.
Глава 27
Катарина
Собор был почти полностью поглощен пламенем. Я побежала к главным дверям, и они распахнулись по моей воле.
Жар ударил в меня, выбивая воздух из легких. Огромные деревянные потолочные балки рухнули, и столбы ревущего огня устремились к небесам сквозь дыры в крыше. Скамьи, на которых молились целые поколения, теперь превратились в обугленные остовы. Витражи разлетелись вдребезги и осыпались сверкающим дождем осколков; святые и ангелы плавились, превращаясь в лужицы цветного света на раскаленном каменном полу.
А в самом центре всего этого стоял Генрих.
Пламя лизало его сутану, сжигая ее дотла. Но его кожа оставалась нетронутой, пока последние тлеющие остатки его одежды разлетались пеплом.
— Генрих! — выкрикнула я его имя, и он медленно повернулся ко мне.