— Генрих, мне так жаль. Если бы не я, ничего из этого…
Он покачал головой.
— Пойдем, у меня есть кое-что для тебя.
Он повел меня между деревьями. Ранним утром в саду было тихо — той особой тишиной, которая присуща лишь местам, за которыми ухаживали и которые любили очень долгое время. Трава под моими босыми ногами была влажной и безупречно прохладной. Где-то над нами птица издавала свой короткий, повторяющийся призыв к утреннему свету.
— Куда мы идем?
— Сама увидишь.
Я смотрела на его затылок, на то, как утренний свет играл на линии его челюсти, когда он слегка поворачивался, чтобы проверить, как я. Он был так прекрасен, что мое сердце сжималось, а воздух вокруг него мерцал, пока он не остался единственным, что я видела.
Все вокруг меня было густым и зеленым, воздух был наполнен гулом насекомых и жизнью. Я пробиралась сквозь широкие, тяжелые листья, которые ловили свет и удерживали его. Я не видела, что скрывается за зарослями, но ни одна частичка меня не испытывала страха. У меня был он, и только это имело значение. Словно мое тело и разум вообще никогда не знали концепции страха. Мне было уютно, обо мне заботились, и меня любили. В этом я не сомневалась.
Фруктовый сад впереди становился все гуще. Деревья здесь были старше, их стволы шире, кора грубее и темнее — крупнее любого дерева, что я когда-либо видела. Гул нарастал по мере того, как листья над головой приходили в движение, хотя ветра не было, и я поняла тем бессловесным способом, которым понимаешь вещи во сне, что уже была здесь раньше.
Движимая воспоминанием, до которого не могла дотянуться, я вышла вперед, теперь уже ведя его за собой.
Я побежала, и он побежал со мной. Гул леса превратился в оглушительное жужжание, мое сердце колотилось в груди, но мы не останавливались.
Пока заросли перед нами не расступились, обнажив то, что звало меня, что звало нас обоих.
Дерево перед нами было древним — настолько, что моя жизнь и жизни всех, кого я знала, казались крошечными. Его корни взламывали землю огромными, медленными волнами. Ветви наверху опускались вниз, словно лианы, пока глубоко не врывались в темную почву, разрастаясь, как храм в этом непостижимом месте. Там, где корни встречались с землей, росли маленькие светящиеся цветы невозможных расцветок — цветов, для которых у меня не было названий, цветов, которые существовали только здесь.
Я запрокинула голову, пытаясь разглядеть крону этой колоссальной жизни перед нами. Генрих стоял рядом, его пальцы все еще были сплетены с моими.
Мы долго стояли молча. Ветви двигались в медленном танце, так, как дышит спящее существо. Словно дерево было вовсе не деревом, а божеством, которое однажды решило пустить корни.
И плоды.
Они тяжело свисали с каждой ветки, и мои глаза не могли определить, что это такое. При прямом взгляде они менялись: от кроваво-красного до нежнейшего румяного персикового, а затем до темно-фиолетового цвета неба перед самым наступлением истинной ночи. Это был каждый фрукт и никакой одновременно. От него пахло теплым медом и такой сладостью, что во рту скапливалась слюна от желания.
Затем Генрих заговорил, и голос принадлежал не только ему.
— Ты нашла дорогу назад.
Я повернулась к нему. Он все еще был Генрихом, но его очертания снова обрели то самое свойство, то мерцание, а в глазах полыхало пламя куда более древнее, чем любой из нас.
Я потянулась к нему, обхватив его лицо ладонями.
— Отпусти его.
— Катарина, я не могу…
— Ты говорил, что создан служить мне. — Мой голос был ровным. Эта легкость удивила меня саму. — Ты говорил, что мне нужно лишь приказать тебе. Так вот, я приказываю тебе. Отпусти Генриха и выйди сам. Хватит прятаться внутри него, позволь мне увидеть, кто ты на самом деле.
Последовавшая тишина была абсолютной. Замолкли даже насекомые. Затем он наклонился, потершись носом о мою щеку.
— Я боюсь, Катарина. Я боюсь потерять тебя — потерять вас обоих.
— Не бойся, мой ангел.
Его глаза расширились. Затем Генрих закрыл глаза, а когда снова открыл их, они были только его — темные, теплые и внезапно растерянные — и он сделал резкий вдох, словно человек, вынырнувший с большой глубины. Его колени слегка подогнулись, и я поймала его за руку, поддерживая, а он крепко схватился за меня в ответ.
— Катарина, что…
— Я держу тебя, — пробормотала я. — Я держу тебя.
Позади нас воздух изменился.
Тьма сгустилась, искажая свет вокруг себя. Я почувствовала его прежде, чем увидела — это специфическое давление, это ощущение чего-то необъятного, решившего сделать себя маленьким. Я медленно повернулась.