Он прислонился к стволу дерева, скрестив руки на груди.
Он был прекрасен так, что на него было больно смотреть прямо, так же, как на солнце — не потому, что оно жестоко, а просто потому, что это больше, чем способен вынести глаз. Он был высоким и темноволосым, его кожа излучала то же тепло, что и у Генриха, тепло земли, но более глубокое, более древнее. Его шесть крыльев, сложенные за спиной, состояли из чистого света и двигались с той же медленной, дышащей грацией, что и ветви дерева. Они не были сломаны или оторваны. Они были целыми, совершенными и искажали мир вокруг себя своей колоссальной силой.
Его глаза были красными. И терпеливыми. И очень, очень старыми. Вокруг его головы нимбом сиял раскаленный добела свет, венчая виски, и я чувствовала, как этот свет наблюдает за мной теми же древними глазами.
— Вот и я, моя голубка. — Его голос был низким рокотом далекого грома, звуком первого слова, когда-либо произнесенного во тьме.
Я не могла описать, что почувствовала, глядя на него сейчас. Это не было страхом или благоговением, хотя и жило по соседству с ними. Это было чувство возвращения домой после долгого отсутствия, словно его присутствие всегда существовало внутри меня.
Я выдержала его взгляд.
— Иди сюда.
Он преодолел расстояние между нами без единого звука, и когда остановился передо мной, он был достаточно близко, чтобы я могла почувствовать исходящий от него жар, и я поняла без слов: именно у этого жара учились звезды.
Я осознавала Генриха прямо за своим плечом; его дыхание выровнялось, рука легла мне на поясницу.
Утренняя Звезда посмотрел на него поверх моей головы. Между ними что-то произошло, какие-то переговоры, проведенные совершенно без слов. Затем уголок его рта приподнялся.
— Что ж, — произнес он. — Вот мы и здесь.
Мы.
Да, они оба.
Я потянулась назад к Генриху, направляя его руку на свой живот, в то время как сама подалась вперед к нашему ангелу, притягивая его рот к своему. Меня тут же сдавило между ними, и жар этого, реальность этого пробудили меня от того состояния сна, в котором я находилась. Свет поглотил нас всех, когда его крылья сомкнулись вокруг нас.
Тепло распространилось из-за грудины, растекаясь до кончиков пальцев рук и ног. Оно медленно наполняло меня, перетекая с моей кожи в Генриха, который тихо выдохнул мне в ухо.
— Что это? — спросил Генрих.
— Это, — ответил ангел, — то, из чего ты всегда был соткан.
Да — свет, сила и любовь. Его глубокий красный взгляд был полон такой тоски, но даже сейчас я не знала, смогу ли дать ему то, чего он по-настоящему желал. Но я могла дать ему это.
Ангел наклонился, его губы нашли то мягкое место за моим ухом, и я застонала, когда его зубы впились в плоть.
— На колени, — приказала я.
Он опустился на колени без колебаний, его руки обвили мои бедра.
— Моя го… — Я приложила палец к его губам.
Генрих склонился через мое плечо, глядя вниз на это бесплотное существо, с которым он был очень близко знаком.
— Ты любишь ее — не так, как я, но столь же безраздельно, — произнес Генрих, и в его голосе не было сомнений.
Ангел кивнул, его глаза были полны отчаяния, когда он смотрел снизу вверх на нас обоих.
— И ты любишь меня — не так, как она любит меня, но в некотором смысле, более истово.
Он снова кивнул, глядя только на Генриха. Снова между ними пронеслось что-то, что мне не суждено было узнать или понять. Но любовь не нуждается в полном понимании, лишь в принятии.
Генрих потянулся вперед, тыльная сторона его пальцев скользнула по щеке ангела, и тот отчаянно прильнул к ней.
— Тогда доставь ей удовольствие. — Слова Генриха прозвучали у моего уха одновременно как просьба и молитва.
Ангел целовал изгибы моих бедер, пока руки Генриха поднимались выше, его большие пальцы очерчивали ложбинку под моей грудью. Ангел не был нежным, как Генрих. Руки Генриха были терпеливы, как и он сам. Они отзывались на каждый мой звук и никуда не торопились.
Ангел прикасался ко мне без колебаний, словно не было во мне такой частицы, которую он уже не изучил бы и не назвал своей. В этом не было мягкости, но не было и жестокости. Была лишь абсолютная и полная уверенность того, кто никогда не сомневался в том, что ему рады.
Он закинул мою ногу себе на плечо, и его горящий язык змеей скользнул наружу — длиннее, чем должен был быть. Он ласкал мой клитор с такой силой, что моя спина выгнулась, вжимаясь в Генриха.
— Я держу тебя. — Генрих обвил меня руками, поддерживая. Но его собственный голод больше нельзя было сдерживать. Пока ангел продолжал свое поклонение, рука Генриха скользнула вниз по моему боку. Его плоть была такой же горячей, как у ангела, оставляя огненный след на моей коже. Везде, где они прикасались, вспыхивал тот самый золотой свет, отмечая пути их касаний.