Генрих потянулся вниз, наматывая на пальцы пряди волос нашего ангела, пока тот не застонал, уткнувшись в меня, его раздвоенный язык кружил по моему клитору туда-сюда, пока мои ноги не затряслись. Я толкнулась бедрами навстречу его рту, и руки Генриха поднялись, сжав плоть моих ягодиц, направляя меня на себя. Другая рука Генриха опустилась, раздвигая меня сзади, прежде чем глубоко погрузиться внутрь.
Они быстро нашли общий ритм: Генрих толкался внутри меня, подстраиваясь под пульсацию ангела, пока все мое тело не запылало.
— Наша Катарина. — Голос Генриха был глубоким, ровным. — Свет Небес не сравнится с тем, чтобы видеть тебя такой. — Он толкнулся глубже, его длинные пальцы двигались мучительно медленно в своем исследовании.
— Генрих, еще…
Подо мной усмехнулся ангел.
— Всегда такая похотливая голубка.
Они с Генрихом встретились взглядами — еще один разговор без слов. Затем он переместил мой вес, поднимаясь и приподнимая меня; одна моя рука лежала на плече Генриха, другая — на его.
Генрих вынул пальцы, и мое возбуждение засветилось тем же золотым светом, словно за ним последовала сама моя душа. Но он лишь сместил руку назад, и теперь его пальцы нажали на более тугое кольцо мышц позади моего лона.
Я ахнула, но ангел прижался ко мне, заглушая мой звук поцелуем.
— Ты доверяешь нам, Катарина?
— Всегда доверяла.
Он поцеловал меня снова, и свет вспыхнул, сжигая его одежды. Я взглянула вниз, но меня встретила не плоть, а сияние за гранью моего понимания. И все же то, что должно было быть чистым светом, твердо упиралось мне в живот — копье Небес.
Палец Генриха скользнул в меня, но там, где когда-то могла быть боль, было лишь удовлетворение, словно сам сад запрещал причинять вред. Он потянул, медленно растягивая меня, прежде чем добавить второй.
Я содрогнулась, идеально удерживаемая между ними обоими.
— «Давайте, и дастся вам» ¹, — приказал Генрих, и Светоносный заполнил меня до отказа, давление от него и Генриха вместе взятых росло, пока я не была переполнена². Он застонал, его крылья сомкнулись туже, притягивая нас всех ближе друг к другу.
— Моя голубка, ты мое окно на Небеса, — выдохнул наш ангел, медленно толкаясь бедрами. — «Я изолью на вас благословение до избытка» ³.
Но Генрих остановил его одним лишь взглядом, когда вынул пальцы и прижался ко мне головкой своего члена.
— Ты желаешь этого, Катарина?
Я кивнула, откидываясь назад, чтобы поцеловать его.
— Да, я желаю этого. Я желаю всего.
Он ухмыльнулся.
— Тогда ты получишь все.
Один жесткий, короткий толчок, и он вошел в меня; мои ногти впились в его и ангельскую плоть.
— Мы держим тебя.
Так было всегда. Генрих двигался медленно, заполняя меня дюйм за мучительным дюймом. Моя грудь тяжело вздымалась, и все наши вдохи синхронизировались, пока мы сливались воедино, наши сердца бились как одно. Удерживая меня между собой, они оба начали двигаться, плоть и звездный свет смешивались внутри меня, словно какое-то первозданное слияние.
Я выдыхала их имена, снова и снова — гимн в этом древнем месте, поднимающийся в воздух.
Остался только их жар. Я перестала думать. Думать было больше не о чем. Было только это, только сейчас, только они двое и то место, где они сходились внутри меня.
— Моя голубка. — Ангел издал звук о мою кожу, который отозвался глубоко в моей груди.
— Катарина. — Генрих произнес мое имя один раз, всего один раз, и то, как он это сказал, полностью лишило меня рассудка.
А затем не осталось ничего, кроме экстаза.
Зародившись в груди — то же самое тепло, что я чувствовала раньше, — но на этот раз оно не растекалось медленно. Оно прорвалось сквозь меня, неистовое в месте покоя. Это было крушение башен и расступление моря. Оно было безграничным за пределами понимания, и все же каким-то образом умещалось внутри меня.
Я выгнулась навстречу ему и не смогла бы сказать, к кому из них я тянусь, потому что в этот момент не было никаких различий. Мы не были тремя отдельными сущностями. Мы были одной душой в трех телах, одним светом, рассыпающимся на бесконечное множество цветов.
Сначала оно пришло от нашего ангела, из того места в его сердцевине, которого падение никогда не касалось, которое ничто никогда не могло погасить, как бы долго ни длилась тьма. Оно хлынуло из него в нас, протекая через Генриха рядом со мной; все его тело напряглось, когда его пальцы впились в мягкую плоть моих бедер.