От этого мужчины никто и никогда не сбегал.
Он был способен обнаружить иголку в стоге сена, чем нес в себе несоизмеримую опасность для врагов. И ценность для союзников.
— Карла Ривьера, приезжая, уже больше двух лет работает в больнице на центральной улице, как раз в десяти минутах от нашего казино.
Прежде чем Нино успел закончить, меня ударило возбуждающим током, потому что в глаза смотрела девушка с фотографии.
Чертов ублюдок прав!
Буря чувств переплелась в прочный жгут, представляя собой одно простое удовлетворение.
— Я уже успел изучить. Но вот что я тебе скажу: не нравится мне это. — Он хмурится, покосившись на оконную раму. — Профессиональное чутье не лжет, но прежде нужно удостовериться.
Руки сжимают плотный лист.
Пальцы машинально тянутся к идеальным чертам лица.
Большие карие глаза, напоминающие теплый мед. Аккуратные, почти острые скулы. Идеальный нос. Пухлые губы. И... каштановые волосы.
На фотографии она бледна. Облаченная в медицинскую робу смотрит в твердый переплет какой-то книги.
Длинные волосы закручены в незамысловатую прическу. Почти небрежную, отчего несколько прядей скрыли ровный лоб.
Чертовски идеальная женщина.
В сто крат лучше, чем я мог себе представить, вспоминая то короткое мгновение, когда эти же глаза пристально просматривали мое тело.
— Что говорит твое чутье?
— Ты же знаешь, я люблю доскональный разбор, в том числе и большую часть жизни. — Да, так и есть. Это помогает понять, что из себя представляет человек. — Однако я отчетливо вижу Карлу Ривьеру последние четыре года в базе и перемещениях. Но все остальное не внушает особого доверия.
Это имя никак не вязалось с образом утонченной женщины, коей она являлась.
Я бы дал ей куда более величественное имя, которое бы подошло огню в ее медовых глазах.
Что же ты замышляешь, Карла?
— Кто знает. Девочка нуждается в защите от какого-нибудь идиота бывшего? — Хмурюсь.
Мысль, что хоть один мужчина на этой планете навредил ей и все еще дышит, делает меня чертовски злым.
— Возможно, но я не стану верить в теории, пока не найду ответы на свои вопросы. — Он весело усмехнулся, вжимаясь спиной в стену. — Она медсестра, каждое утро бегает в парке, проводит сутками в больнице, ест исключительно домашнюю или уже готовую еду, не выходит из дома без объективной причины, есть степень и две подруги.
Перечисляет то, что и так имеется в папке, пока предвкушение постепенно разливается в моей крови.
Но сначала я должен обезвредить греков.
Поэтому, придя в себя, переодеваюсь, выходя через черный вход.
Уже к вечеру мы въезжаем в квартал, где располагалась конспиративная квартира.
Движения даются с трудом от учащённой нагрузки на лёгких, но я быстро подавляю в себе это, следуя за Нино.
В первой палате подключённый к аппарату лежит Атлас с перебинтованной головой.
Он чертовски бледен, но стабилен.
В соседней палате, мало напоминавшей даже комнату дешёвого мотеля, на полу привязанный железной цепью к стене распластался Платон.
Ублюдок был весь в крови, отчего грязные пятна застилали его тело, а запах в помещении походил на настоящий смрад, напоминавший дешёвый горелый металл.
— Что такое, Платон? Ты не желаешь с нами говорить. — От удара ботинком в раздробленное колено он едва ли не подпрыгивает. — Ты такой молчаливый, это утомляет. А ты знаешь, какой я, когда мне скучно?
Его лицо белеет с каждым разом всё сильнее.
Дурная слава — не самое плохое, что может быть, когда ты дон итальянского синдиката.
— Леон за всё тебе ответит, чёртов Моретти. — Выплёвывает вместе с кровью мне под ноги.
— Но Леона здесь нет, дорогой наш грек. — Моя широкая акулья улыбка доводит его до бешенства.
Но то, как он стойко выносит все эти реалии, вызывает всплохи гордости.
Возможно, когда я извлеку нужную информацию, подарю ему быстрое освобождение.
— Ты что предпочитаешь, Платон? — Его глаза впиваются в стол, начинённый спиртовыми ножами и кухонной утварью. — Я вот, например, неравнодушен к молотку. Гребенная вещь с фантастической скоростью ломает даже самые крепкие кости.
Он молчит, игнорируя весь мой энтузиазм.
Должно быть, у старпера инфаркт, впрочем, меня это волнует крайне мало.
Спустя пару часов плодотворной работы не только паршивец грек, но и я выгляжу как чёртова кровавая баня.
— Всё ещё молчишь? — Слабо усмехаюсь, чувствуя кипящую злость. — Прекрасно, но знаешь, то, что вы замышляете что-то с итальянцами, для меня не секрет, и полагаю, что Атлас, у которого две дочери, не будет столь же верен вашей общей цели.