Только скупое, почти неслышное, но такое острое напоминание, что именно он стоит во главе всего, что рискует меня окончательно раздавить.
Действует лучше всякого католезатора.
— Спасибо. — Смотрю вдаль, чувствуя прохладный, ласкающий ветер на своем лице.
— Обращайся, котенок. — Данте весело усмехнулся, направляя нас в нужную сторону.
Локации зимнего парка быстро сменяли друг друга.
И если пустая парковка могла удивлять, то пустой зал шикарного ресторана полностью обескураживал.
— Мы будем здесь одни? — Послушно позволяю ему снять мою зимнюю куртку.
Моретти указывает на сервированный с десятком блюд стол.
— Ты говорила, что не хочешь, чтобы на тебя смотрели. — Он пожимает плечами.
Словно выгнать целый ресторан — что-то обычное и совсем не важное.
Меня не должна радовать перспектива остаться с ним в одиночку, и тем не менее сам факт того, как он позаботился обо мне, неприятно сжимает грудь.
Не то чтобы раньше это было частой акцией.
Однако по прошествии столькихмлет в бегах это стало совсем мне недоступным, потому что заботу могут проявлять лишь близкие.
А таких рядом не было.
— Ты всегда такая молчаливая или я тебя пугаю? — Данте разрезает говяжий стейк, бросая на меня короткий взгляд.
Пугает ли?
Возможно, дело в том, что он чертов итальянский дон. От которого зависит вся моя жизнь, пусть он пока и не осознает эту власть.
Но эстетически?
У Моретти есть несколько видных шрамов на груди, и пару мне удалось рассмотреть на запястье, когда я проверяла его бессознательный пульс в ожидании скорой.
Он высок, и его жесткое выражение лица с короткой щетиной делает его несколько нелюдимым. Но мне сложно не признать тот факт, что эта невежественность странным образом мне симпатизирует.
Словно она уже противостоит идеальным выбритым и накрахмаленным солдатам моего отца. Которые убеждены, что любой непростительный грех смоет поход в церковь в утро воскресения.
— Ты меня не пугаешь. — Признаю очевидное. — Возможно, я действительно не всему, что ты делаешь, могу найти объяснение, но первое — факт.
Он кивает но то как переменился его взгляд не заметить сложно.
Вместо того чтобы потерять интерес и понять, что собеседница из меня никакая, он переходит к действиям.
— Почему именно медицина?
— Мне всегда хотелось помогать людям. — Про себя проглатываю слова, которые не могу высказать. Я всегда хотела одного: очищать если не синдикат, то себя за бездействие перед криминальным миром. — Я много романтизировала это дело, и, признаться, далеко не всё в моем представлении сбылось, но я ни разу не пожалела, что выбрала такую проффесию.
Он снова кивает, когда я отодвигаю от себя почти нетронутую тарелку. Аппетита, как ни странно, нет, то ли нервы, то ли так неожиданно нагрянувшее прошлое.
Непросто было наблюдать за тем, как твоя идеальная картинка обрушивается.
— Ты ничего не съешь после двенадцати часов на ногах? — Он скептически оглядывает мои сложенные на тарелке приборы. — Я не из тех, кто станет что-либо подмешивать.
О, я знала, что он сделает свой ход в открытую. Ему это притворство, в отличие от большинства обычных мужчин, явно ни к чему.
— Я правда не голодна, не привыкла так поздно есть. Этот геном отсутствующего голода у всех врачей.
— Ты такая худая, каждый раз как вижу, хочется накормить. — Открыто признает.
Мое лицо застывает от таких выражений.
Моретти хочет накормить меня? Интересное дело.
— Каждый раз? — Цепляюсь как за мост.
Сколько раз мы могли с ним встретиться и был ли тот раз случайностью? Что вообще из созданной мною же иллюзии безопасности может соответствовать реальности?
Теперь я не могу быть в чем-то уверена.
— Даже когда умирал, я видела твое худое лицо.
— Не беспокойся, мой вес колеблется на отметке нормы. — Стараюсь улыбнуться. — Уже поздно, не мог бы ты отвезти меня обратно в больницу?
Иисус, пожалуйста, помоги мне!
— Побудь еще немного. — Он почти слышно вздыхает. Будто мои слова могли приносить ему боль. — Один десерт.
Слабо киваю. Сейчас стоит поиграть по его правилам, иначе он точно догадается и решит меня проверить досконально.
Десерт я заставляю себя съесть до последнего кусочка.
Все это время мы молчим.
Я наслаждаюсь чуть слышной живой музыкой, разглядывая дорогой фарфор тарелки, а Данте...
Я чувствую на себе его неотрывный взгляд. И лишь десертная ложечка, постукивающая по его тарелке, говорит о продолжении трапезы.