— Может, просто потому что ты трахаешь как бог, — огрызнулась я, скрывая, как бешено стучит сердце.
Он наклонился, почти не касаясь губами моей щеки.
— Может, потому что я тебя держу сильнее, чем ты сама себя.
И вышел.
Я сидела на кухне, закуривая вторую сигарету подряд, не веря, что снова дала ему остаться. Точнее, он сам остался. Как грёбаная тень. Как демон.
И с каждым днём моё тело всё сильнее отзывалось на него. Стоило услышать скрип двери — и я уже мокрая. Стоило увидеть его взгляд — и живот сжимался, как перед оргазмом.
Это ненормально. Я же нормальная. Была.
Я пыталась отвлечься. Взяла доп. смену в клинике. Устала, как собака. Вернулась домой — а он уже здесь. Спокойно сидит на моём диване, будто это его хата.
— Ты чего приперся? — рявкнула я, швыряя сумку на пол.
Он даже не моргнул. Просто встал. Подошёл. Схватил за волосы. Притянул к себе.
— Потому что я могу, — прошептал он в губы. — Потому что ты хочешь.
И трахнул меня на кухонном столе.
Жестоко. Без ласк. Без слов.
А потом, когда я лежала, вся в синяках и с содранными коленями, он вытер кровь с моей губы пальцем и сказал:
— Я никогда не буду мягким. Но я буду рядом.
Иногда мне кажется, что я схожу с ума. Реально. Смотрю в зеркало — и не узнаю себя. В глазах — боль и голод. В коже — его следы. В душе — полный пиздец.
Он не называет меня по имени. Никогда не говорит «милая» или «зайка». Только Лекси. Хрипло. Жёстко. Как будто даже имя моё он вбивает в меня, как клеймо.
Я не знаю, зачем он со мной. И, что самое стрёмное, я не знаю, зачем я с ним.
Но если он исчезнет, я выебу себе мозг. Реально. Потому что без него я уже не дышу.
Вчера он разозлился. Я задержалась на работе, телефон сел. Пришла домой — он стоит в темноте, злой, как чёрт.
— Где была?
— Ты мне кто, блядь, папочка?
Он молча подошёл, толкнул меня в стену и начал расстёгивать мне джинсы.
— Где была, сука?
Я захрипела от возбуждения, потому что знала — сейчас будет больно. И я этого хотела.
Потому что в этой боли — мы.
В этой грубости — правда.
Он стал говорить чуть больше. Не про чувства. Не про себя. Но... стал.
— Ты не понимаешь, — прошептал он ночью, задыхаясь, когда я кончала под ним в третий раз. — Если я тебя потеряю, я разъебу весь этот мир.
Я сжала его шею и выдохнула в губы:
— А я тебя, Джейк.
С каждым днём я всё больше понимала, что стала его наркотиком. Джейк мог не звонить, не писать — но его образ жил во мне постоянно. В головной боли, что пронзала виски после каждого его прикосновения. В странном жжении, которое не отпускало, даже когда мы были в разных комнатах. Даже когда я пыталась забыть, заниматься своими делами, он возвращался.
На работе я раз за разом ловила себя на том, что смотрю в телефон, хотя знаю — сообщений от него не будет. Иногда приходила в клинику и понимала, что вместо того, чтобы думать о пациентах, я мысленно возвращалась к тому, как он меня трахал прошлой ночью. Грубым, жестоким, как будто от этого зависела его жизнь.
Это пиздец, конечно. Я — та, кто всю жизнь старалась быть сильной, независимой. Не позволяла никому играть со своей головой. А тут — каждый его взгляд, каждое слово как удар током.
Он не менялся, не смягчался. Но и не уходил. И я, кажется, не хотела, чтобы уходил.
Он мог ворваться в квартиру, когда я даже не ждала, мог схватить меня у подъезда, не стесняясь чужих глаз. Залететь в душ и начать трахать, не давая даже намёка на пощаду. А после, когда я уже не могла дышать, он молча уходил в другую комнату, оставляя меня наедине с дрожью и разгорячённым телом.
Иногда я пыталась возмущаться. Кричать, требовать объяснений, бросать в него чашки. Но он не слушал.
— Ты хочешь меня, — сказал однажды, когда я попыталась уйти. — Ты же знаешь, как ты хочешь.
Я не могла ответить. Мои губы были плотно сжаты, а в груди — вулкан, готовый вырваться наружу.
Мы стали как две половинки одного безумного мира. Где каждое его появление — это вызов. Вызов мне, моим страхам, всему, что я знала о себе.
Он сломал меня. Я это знала. Но, блядь, он сломал и меня так, что я сама не понимала, где заканчиваюсь я и начинается он.
Он видел меня такой — и это пугало. Меня и его.
В одну из ночей, когда весь город казался спящим, а только шум машин на улице и далёкий лай собак напоминали о жизни, мы лежали на полу моей квартиры. Он смотрел на меня, и в его глазах была странная смесь боли и нежности.
— Ты боишься, — сказал он, едва касаясь моих губ.