Я моргаю, и вместо кровавого месива передо мной стоит Дана. Ее образ впечатан в мою память, выжжен на подкорке. Нежная кожа, дрожащие губы, глаза... Дана — ключ к той части меня, что еще способна чувствовать. И я не позволю никому осквернить ее чистоту. Снова.
Когда все кончено, я делаю шаг назад. Вытираю руки платком, спокойно стряхивая капли чужой крови с манжетов. Подхожу к двери и рывком открываю ее. В коридоре, прислонившись к стене, ждут мои парни.
— Уберите мусор, — бросаю я, кивая вглубь комнаты. — И убедитесь, чтобы все в городе получили предупреждение.
Они молча проникают внутрь, подхватывают изуродованное тело и тащат к служебному выходу, оставляя за собой жирный, кровавый след. Я провожаю их пустым взглядом, прислоняюсь плечом к холодной стене и, достав пачку, закуриваю сигарету. Горький дым заполняет легкие, немного притупляя жажду крови. До следующего раза.
— Брат, — раздается тихий голос сбоку.
Лениво поворачиваю голову и замечаю Марко. Мой младший брат и по совместительству правая рука. Единственный, кто воспринимает меня не только как поехавшего ублюдка, но и как человека. Точнее, его остатки. Он стоит в тени и наблюдает за мной с той смесью тревоги и осторожности, с какой смотрят на взведенную бомбу.
— Чего тебе? — выдыхаю густое облако дыма в его сторону, не утруждая себя вежливостью.
— Ты переходишь черту, — произносит он, кивая на кровавый след на полу. — И теряешь контроль из-за этой девчонки.
— Я никогда и не был нормальным, — кривлю губы и небрежно стряхиваю пепел на пол. — И не смей говорить о ней. Ты ни хрена не понимаешь.
— Может быть, — спокойно парирует Марко, не отводя взгляда, хотя я вижу, как напряглись его плечи. — Но скоро ты сам вручишь ей в руки заряженный пистолет. И рано или поздно это сработает против тебя, и я боюсь, что на этот раз ты не успеешь увернуться.
Я отворачиваюсь, чувствуя, как внутри снова вскипает раздражение. Он прав, но мне плевать. Дана въелась мне под кожу, заменила собой воздух. Без нее я задыхаюсь. Она моя болезнь и единственное лекарство. Я зависим, как последний торчок, и скорее сдохну, чем отпущу ее.
— Тебя это не касается. — Бросаю окурок под ноги и с силой вдавливаю его ботинком в пол. — Лучше прикажи подготовить машину.
Брат открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но, встретившись с моим тяжелым, потемневшим взглядом, осекается. Он коротко кивает и молча растворяется в полумраке коридора.
Глава 6. Дана
Семь дней я пыталась убедить себя, что все закончилось. Не получилось. Инцидент с сенатором вскрыл старые раны и вернул воспоминания об аде, из которого я вырвалась два года назад, оставив там часть себя.
Сейчас сижу в «Альфред Кофе», в паре кварталов от дома, и пытаюсь сосредоточиться на мерцающем экране ноутбука. Перечитываю один и тот же абзац уже в десятый раз, но глаза нестерпимо печет от сухости и усталости, а смысл текста ускользает, превращается в бессмысленный набор букв.
За последнюю неделю я спала от силы часов десять, и то урывками, постоянно вскакивая в холодном поту, с сердцем, колотящимся о ребра. И каждый раз одно и то же: руки сенатора на моем теле, дыхание у шеи, а потом картинка меняется на темный подвал и боль.
Оставаться в пустой квартире стало физически невыносимо. Поэтому сбежала в людное место и устроилась в углу у стены, за столиком, с которого видно весь зал и панорамные окна на улицу. Привычка. Всегда сидеть спиной к стене. Держать в поле зрения выход. Контролировать пространство вокруг.
Кофемолка перемалывает зерна, бариста громко выкрикивает чужие имена, за соседним столиком двое агрессивно спорят о своем стартапе, размахивая руками и перебивая друг друга. Шум должен был заглушить внутренний голос и тревогу, но вместо этого превратился в непрерывный фоновый гул, сквозь который настойчиво пробиваются мои собственные темные мысли. Даже любимый кофе не помогает сосредоточиться. Три чашки уже выпила, а толку ноль.
Входная дверь резко хлопает, и я вздрагиваю всем телом, чуть не роняя чашку. Горячие капли проливаются на стол, растекаются темным пятном по светлому дереву. Ненавижу себя за эту реакцию, за то, что сердце мгновенно начинает бешено стучать в груди, за то, что каждый мускул напрягается в ожидании удара.