Настоящая грязь в Лос-Анджелесе.
Город, который продает мечту, обернутую в целлофан голливудской улыбки, но скрывает больше гниющих секретов, чем любой другой уголок на планете. Да, здесь есть все для идеальной жизни. Вечное солнце. Манящие прохладой пляжи. Головокружительная карьера. Но стоит свернуть с бульвара Сансет, и весь этот глянец осыпается, обнажая совсем другую реальность.
Прокуренные мотели, где за сотню баксов можно купить «тело» или забвение. Улицы, где по ночам воет не только ветер, но и сирены, спешащие к очередной передозировке или к трупу в канаве. Вечный страх в глазах тех, кому не нашлось места в сценарии «успешной жизни».
Поверьте, я знаю, о чем говорю. И теперь пытаюсь собрать то, что от меня осталось.
Забавно, но для всего мира моя жизнь — идеальная картинка. Дана Вега. Наследница, вытянувшая счастливый билет еще в колыбели. Золотая девочка, чья главная проблема — выбрать цвет «Мазерати» под подошву лабутенов. Они бы удивились, узнав правду.
Иногда мне становится смешно от собственной жалости к себе. На планете миллиарды людей, которые отдали бы душу дьяволу за мои «проблемы». Где-то прямо сейчас ребенок роется в мусоре в поисках ужина. Кого-то собственная мать толкает под клиента-извращенца за новую дозу.
А я?
Сижу в шелковом платье, которое стоит как годовая зарплата медсестры, и страдаю оттого, что у меня болит душа.
Жалкая. Избалованная. Девчонка.
Вот только я бы все отдала. За возможность прожить хотя бы день без ноющей боли в груди. Без мрачных мыслей в голове. Чтобы мама с папой снова могли обнять меня. Чтобы в зеркале увидеть девушку, которая еще не знала, что у монстров бывают красивые лица.
— Эй, очнись! Ты где витаешь? — раздается рядом со мной знакомый голос. — Перестань так напряженно думать, у тебя морщинка появится.
Я моргаю и фокусируюсь на Элле, моей лучшей и единственной подруге. Она стоит, уперев руки в бока, и в ее глазах плещется знакомое беспокойство. Привычка отключаться от мира — моя вторая натура. К счастью, Элла никогда не злится. Просто терпеливо возвращает меня на землю.
Иногда кажется, только она одна еще видит во мне человека, а не ходячую травму.
— Извини, — бормочу, пытаясь изобразить улыбку, но она получается натянутой. — Задумалась. Что ты говорила?
— Повторяю: в своем шелковом саване ты похожа на монашку, а не на именинницу! — фыркает она и сует мне под нос маленькое черное, кожаное платье. — Вот, надевай, и не спорь со мной!
— Элла, я не могу...
Я отшатываюсь и перед глазами на долю секунды встает чужой образ. Резко мотаю головой, отгоняя наваждение. От одной мысли о том, как кожа будет облегать тело, в горле встает ком.
— Это слишком.
— Слишком? Дана, это «Ангел», а не воскресная школа. Тебе двадцать. Твой день рождения. Может, хватит хоронить себя заживо?!
Ах да. «Ангел».
Гениальная идея Эллы. Закрытый клуб, о котором в приличном обществе не говорят. Место, где торгуют грехами, назвали в честь небесного создания. Иногда мне кажется, что моя подруга — ураган, облеченный в человеческую плоть, и ее главная цель: свести меня с ума и потом сдать в психушку.
— Ты же знаешь, я не могу. После... всего.
Слово «близость» царапает горло, оставляя во рту привкус меди. Я замолкаю. Боюсь, что воспоминания обретут голос.
— Именно поэтому мы туда и идем! — на секунду в ее глазах вспыхивает упрямство, но, увидев мой откровенный ужас, она тут же смягчается. Плечи опускаются, взгляд теплеет. Элла откладывает кожу и протягивает мне другое платье. Тоже черное, но из гладкого атласа.
— Послушай, я знаю, что тебе страшно. Но там есть правила и полная анонимность. Я же говорила: на входе забирают все гаджеты. Это абсолютно безопасно. Никто даже адреса не знает.
Она использует слово «безопасно» как главный козырь.
Бьет по больному.
И в глубине души, за толстым слоем страха, шевелится крошечное любопытство, которое подогревает постыдная тайна сегодняшней ночи.
Мне приснился мужчина — безликий темный силуэт. Прикосновения были до жути реальными и мое тело… плавилось в его руках. Отзывалось на каждое движение пальцев, н скольжение влажного языка между моих бедер. Во сне я не кричала от ужаса, а стонала от удовольствия.