А та Дана, которую я два года назад заживо похоронила под тоннами страха и ненависти к себе. Та, что не боялась жить, смеялась громко и танцевала до рассвета.
— Нравится? — Элла подходит сзади, и в ее тоне звучит нескрываемая гордость.
— Да, — шепчу я, не узнавая собственный сиплый от волнения голос. Мне не просто нравится. Я в ужасе. И в восторге.
— Вот и отлично, — она кладет руки мне на плечи, ее взгляд встречается с моим в зеркале. — Теперь последние штрихи.
Подводит к туалетному столику, усаживает в кресло и несколькими быстрыми, точными движениями завершает образ: еще один слой туши, отчего ресницы кажутся невероятно длинными, капля парфюма, и финальный мазок помады винного цвета.
— Никаких сумок, — командует она, протягивая мне крошечный черный клатч. — Только телефон и чуть-чуть косметики. Все. Ты идешь получать удовольствие.
— Или сердечный приступ, — бормочу я поднимаясь.
— Я выберу первое, — подмигивает она. — А теперь в путь! Наша карета ждет!
Сердце колотится в ребрах, отбивая бешеный ритм, пока мы выходим из дома. Каждый шаг на высоких каблуках — это вызов и внутренняя борьба. Прохладный вечерний воздух касается обнаженной кожи спины, и я инстинктивно ежусь, чувствуя себя беззащитной.
На тротуаре нас ждет абсолютно черный седан, роскошный даже по меркам Беверли-Хиллз. Рядом с ним стоит молодой мужчина в строгом костюме и с наушником в ухе.
— Добрый вечер, дамы, — приветствует нас водитель со сдержанной улыбкой и учтиво открывает заднюю дверь. — Прошу.
Элла грациозно ныряет внутрь. Я молча скольжу следом, стараясь, чтобы разрез не показал лишнего. В прохладном салоне пахнет новой кожей и едва уловимым, дорогим парфюмом. Я смотрю в окно, но плотная тонировка превращает огни ночного Лос-Анджелеса в расплывчатые, безжизненные пятна.
Теперь понятно, почему никто не знает, где находится клуб.
— Примерно через двадцать минут будем на месте, — объявляет водитель, когда машина плавно трогается. — Перед въездом на территорию мне придется попросить вас закрыть глаза.
Он кивает на две черные шелковые повязки, лежащие между сиденьями на кожаном подлокотнике. У меня внутри все холодеет. Потерять зрение. Добровольно отдать контроль, даже на пару минут… Все то, от чего я бежала, теперь предлагают мне в качестве входного билета.
Я бросаю панический взгляд на подругу, и та едва заметно кивает.
— Не беспокойтесь, это стандартная процедура безопасности, — добавляет мужчина, не отрываясь от дороги. — Конфиденциальность гостей — наш приоритет. Как только решите покинуть клуб, сообщите администратору, и я сразу за вами приеду.
— Спасибо, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Элла наклоняется ближе и шепчет:
— Эй. Просто дыши. Ты со мной, и, черт возьми, сегодня твой вечер!
Молча киваю, не в силах произнести ни слова, и крепко сжимаю ее руку в ответ. Образ незнакомки из зеркала встает перед глазами. Ее дерзкий, уверенный взгляд. Я цепляюсь за него.
— Хорошо, — выдыхаю я, заставляя себя разжать пальцы. — Повеселимся.
Элла говорит без умолку, ее голос заполняет герметичное пространство салона. Она расписывает гостей, которые там будут — сильных, уверенных, знающих, чего хотят. Не мальчиков, а мужчин. Рассказывает про музыку — не просто фон, а глубокий, пульсирующий бит, который заставляет тело двигаться само по себе. Ее энтузиазм почти осязаем, и я киваю, изображая, что ее слова меня успокаивают, а не вгоняют в тихую панику.
Машина плавно сбавляет ход и останавливается.
— Ну вот мы почти на месте, — произносит водитель, поворачиваясь к нам. — Вам нужно надеть повязки.
Мои пальцы застывают в воздухе. Вся смелость, собранная по крупицам у зеркала, испаряется, оставляя после себя лишь липкий ужас перед темнотой и неизвестностью. Элла легонько толкает меня локтем.
— Не дрейфь, подруга! — подмигивает она и берет одну ленту. — Доверься мне.
Хочу отстраниться, сказать «нет», выскочить из машины и убежать, но тело сковано параличом. Ее пальцы касаются моих волос, и я вздрагиваю от неожиданности. Она осторожно заводит ленту мне за голову. Мягкая, прохладная ткань ложится на глаза.
Мир исчезает.