Мимо нас проходит официант с подносом, уставленным высокими бокалами с искрящимся шампанским.
Тянусь за одним из них — немного игристого мне сейчас не помешает, чтобы снять напряжение. Но не успеваю даже коснуться тонкой ножки бокала, как Кац мягко, но настойчиво перехватывает мою руку.
— Она не пьет, — заявляет безапелляционным тоном, даже не взглянув на меня.
Вот зануда! Мне хочется фыркнуть от возмущения. Я что, похожа на алкоголичку? Я прекрасно знаю свою меру и уж точно не собиралась напиваться на светском рауте.
Внезапно Кац, все еще удерживая мою руку в своей, медленно подносит мои пальцы к губам и легко, почти невесомо, целует их.
По моему телу будто прокатывается волна электрического тока. Я замираю, теряясь от неожиданности и гаммы нахлынувших чувств. И… к своему ужасу и, одновременно, тайному восторгу, понимаю, что мне приятно это прикосновение его губ. О боже! Что со мной происходит?
В этот момент в зале гаснет свет, оставляя лишь мягкую подсветку сцены, и раздается голос ведущего, объявляющего начало благотворительного аукциона.
Гости начинают рассаживаться за накрытые белоснежными скатертями столы, украшенные высокими цветочными композициями, и Кац, все так же держа за руку, ведет меня к столику.
Глава 21
Благотворительный вечер в самом разгаре. Мы сидим в первом ряду.
На сцене говорит ведущий, демонстрируя очередной лот.
— А сейчас, дамы и господа, редчайший экземпляр!
И с молотка уходит какая-то абстрактная скульптура из металла. Я не понимаю это искусство.
И вдруг Кац, до этого сидевший неподвижно, лениво поднимает свою табличку с номером.
Ведущий оживляется:
— Лот номер сорок семь! Винтажный гребень для волос. Золото, изумруды чистейшей воды, работа французских мастеров, начало двадцатого века. Стартовая цена — два миллиона!
Торги идут вяло, пока Кац снова не поднимает табличку, перебивая последнюю ставку . Зал уважительно гудит. Удар молотка. Продано. Коробку из темного бархата почтительно приносят и ставят перед Игорем.
Я наклоняюсь к его уху, изображая интимный шепот.
— Не знала, что у вас в планах смена имиджа, — язвлю так тихо, как только могу. — Под этот гребень нужна прическа посложнее. Или это новый способ очистить карму — пожертвовать такие деньжищи?
Кац даже не поворачивает головы, но я вижу, как уголок его губ едва заметно дергается.
— Карму я очищаю другими методами. — Его голос — как треск льда. — А эту вещь я купил, потому что она будет хорошо смотреться в правильных волосах.
Он поворачивается и смотрит на меня. Прямо в глаза. Долго, изучающе, с такой обжигающей нежностью во взгляде, что я на миг забываю дышать. Это игра, но он — гениальный актер.
— Вы слишком переигрываете, — шепчу я, отводя взгляд. — Еще немного, и я поверю, что вы действительно в меня влюблены.
— Поверь… — его ответ прилетает мгновенно, тихо и убийственно, — …это будет самой большой ошибкой в твоей жизни.
И в тот же миг под столом ладонью властно накрывает мое бедро чуть выше колена. Горячей, тяжелой. Меня будто током бьет. Я замираю, а жар от его пальцев проникает сквозь тонкую ткань платья. Во рту мгновенно пересыхает. Я должна уйти. Сейчас же.
— Мне нужно в уборную, — выдавливаю, не глядя на Каца.
Он молча кивает, убирая руку.
Встаю на ватных ногах и иду в сторону холла, чувствуя спиной его взгляд.
По дороге замечаю официанта с подносом, уставленным бокалами с шампанским, и тайком, пока никто не видит, перехватываю один бокал и быстро делаю глоток. А то ишь! Кац запрещает. Сказал, у меня должен быть ясный ум.
Но когда еще у меня будет возможность попробовать напиток, бутылка которого стоит как моя месячная зарплата?
Шампанское великолепно! Золотистые пузырьки щекочут язык, но во вкусе нет ни капли кислоты. Только свежесть с приятным послевкусием персика и летнего вечера. Я никогда не пила ничего подобного.
Когда возвращаюсь, то вижу, что соседний столик, пустовавший все это время, теперь занят — за ним сидит Илона. Бывшая жена Каца. Я видела ее фото в интернете. Яркая зрелая блондинка с копной пышно уложенных волос. Обтягивающее леопардовое платье, хищная улыбка, ярко-красная помада. Рядом с ней молодой атлет лет двадцати пяти в белоснежной рубашке.
Он мог бы сойти за ее сына, если бы так демонстративно не целовал в шею, заставляя Илону картинно смеяться.