И что-то ломается. Воздух между нами густеет, электризуется, искрит. Энергетика становится настолько горячей, что, кажется, сейчас загорится скатерть. Я не могу отвести взгляда, тону в потемневших глазах Каца, падаю в глубокий темный омут.
Ведущий на сцене объявляет окончание аукциона. Зал оживает, начинает играть тихая обволакивающая музыка, официанты снуют с подносами, уставленными изысканными закусками.
К нашему столику подходит Титов.
— Игорь, не обращай внимания, — говорит он тихо, бросая короткий, неодобрительный взгляд в сторону Илоны, которая опять театрально хохочет, разговаривая с какой-то женщиной. — Все, что ни делается, к лучшему. Ты же знаешь.
— Мне все равно, — ровным голосом отвечает Кац, но я чувствую, как напряглись его плечи под идеальной тканью пиджака.
Ему не все равно. Далеко не все равно.
Илона держится поодаль, но я ощущаю на себе ее взгляд. Он колючий, злой, оценивающий. И снова во мне просыпается это чувство… негласной воинственности. Неправильной, нелогичной. И я снова решаю поддержать Каца. Встаю и с самой нежной улыбкой, на которую способна, беру его под руку.
— Дорогой, пойдем, я хочу попробовать вон те тарталетки с черной икрой. Ты же знаешь, как я их обожаю.
Тяну Каца к фуршетному столу, и он, помедлив секунду, подчиняется. Беру одну тарталетку и прежде, чем съесть ее самой, подношу к его губам.
— Попробуй. Восхитительно, — мурлычу.
Кац смотрит на меня сверху вниз, его глаза темные, непроницаемые. Но он послушно приоткрывает рот и принимает угощение. В этот момент наши взгляды встречаются, и по моему телу пробегает обжигающая волна.
Я играю свою лучшую роль. Смеюсь, рассказываю ему какую-то выдуманную на ходу историю о моем смешном преподавателе в академии, грациозно жестикулирую, время от времени касаясь его плеча, поправляю ему галстук, который и без того сидит идеально. Я создаю вокруг нас кокон интимности, защитное поле, в которое нет доступа посторонним.
Особенно — бывшим женам. Я веду себя так, будто мы — самая влюбленная и гармоничная пара в этом зале, полная нежности и взаимопонимания. Мне это дается на удивление легко.
И в какой-то момент, поймав на себе восхищенно-завистливый взгляд одной из проходящих мимо дам, я вдруг понимаю: мне нравится. Мне до головокружения нравится быть его девушкой.
Нравится это ощущение силы и защищенности, когда стою рядом с ним. Нравится, как на нас смотрят, как перед ним расступаются. Нравится чувствовать его руку на своей спине, его молчаливое присутствие за плечом. Нравится быть ею.
Видимо, это внезапное осознание так явно отражается на моем лице, что Кац его замечает.
Его рука с моей спины неожиданно скользит на талию и властно притягивает меня к себе. Наши тела соприкасаются.
Я вдыхаю его запах — виски, дорогой парфюм и что-то еще, что-то исключительно его, опасное и притягательное. Он наклоняется так близко, что его губы почти касаются моих. Я вижу каждую черточку его лица, каждую ресницу.
— Василина… — его шепот — это раскаленный песок, он обжигает и лишает воли. — Я уже не понимаю, где ты играешь, а где ты настоящая.
Глава 23
Кац
Смотрю на Василину, и мой внутренний компьютер, всегда работающий без сбоев, начинает выдавать системную ошибку. Диссонанс.
Я редко попадаюсь на этот крючок — замешательство, — но девчонка ввела меня в это состояние, и я не могу из него выйти. Я действительно не понимаю, где заканчивается ее игра и начинается она настоящая.
Хотя, по логике, разве в нашей сделке есть место настоящему? Логика кричит, что это абсурд. Все — проплаченная фальшь. Василина имитирует чувства, я плачу деньги. Простая холодная транзакция. Да, значит, это только игра.
И Василина оказалась гениальной актрисой, раз смогла ввести в заблуждение даже меня. Но я проверял — у нее нет актерского образования. Поразительно.
Но еще поразительнее то, что эта иллюзия… мне, блядь, нравится. Иллюзия будто я ее мужчина.
Красота и ум — стандартный пакет, на них я и рассчитывал, предлагая Василине сделку. Но этого недостаточно, чтобы так неожиданно и неотвратимо меня зацепить.
В этой девчонке под хрупкой оболочкой есть стальной стержень. И какой-то притягательный внутренний свет, который она тщетно пытается спрятать. Индивидуальность. Самобытность. И эта ее сумасшедшая, ничем не обоснованная самоотверженность...