— Это вам, голубчики, не исправдом! На Соловках советской власти нет, жаловаться в аптеку! Перевоспитание начинаем сразу. Здравствуй, карантинная рота! — держал речь человек с офицерской выправкой и с напомаженными усиками перед кучкой вновь прибывших. Вновь прибывшие, в том числе и Павел, с трудом держались на ногах после пароходного трюма. Свежий морской ветер забивал дух. Живыми доехали кто покрепче. Умерших в трюме сбросили в море перед тем, как причаливать.
— Здравия желаю, товарищ ротмистр! — молодцевато рявкнул одинокий голос.
— Тамбовский волк тебе товарищ, — усмехнулся человек, внимательно стряхивая пылинку с черного обшлага шинели. — И откуда ты, сволочь, угадал, что я ротмистр? Значит, так: на путь исправления встал один, остальные саботируют приветствие начальника. Трое суток штрафных работ саботажникам. А ты, сволочь, будешь считать круги, да не сбивайся, смотри! А то я тебя вместе с ними поселю, и на что они с тобой сделают — глаза закрою.
Штрафные работы заключались в таскании валунов по кругу. Урок был — шесть кругов в час, десять часов. Павел справлялся с трудом, а священник, так в рясе сюда и привезенный, зашатался уже на второй час. Павел двинулся его подхватить, и по валуну звонко чиркнула конвойная пуля. Когда батюшка упал, привели лошадь в пустых оглоблях. К ним привязали бесчувственного саботажника, и молодцеватый ротмистр, усевшись верхом, дал шенкеля. Павел услышал слабый стон, когда лошадь поволокла, и смех ротмистра:
— Я симулянта и в могиле узнаю!
Да, Соловки — это была даже не советская власть. Тут порядки устанавливали бывшие белые офицеры, выслужившиеся перед коммунистами. И эти Павлу были гнусней любого комиссара. Он считал, что видел уже русских офицеров, потерявших честь. Это были те немногие, что позволили себе опуститься в эмиграции до попрошайничества. Оказалось, он еще ничего не видел. И, таская валуны, долбя вечную мерзлоту, падая и поднимаясь под телегой, в которой он с двумя другими был запряжен вместо лошади — отбывая весь свой трехлетний соловецкий срок — он ничего уже не хотел. Даже выжить. Может быть, поэтому и выжил.
В первые дни у него была мысль дать пощечину тому же ротмистру или броситься на конвой, чтоб покончить все разом, и он поделился этой мыслью с соседом по нарам.
— Ты что ж это, нехристь? — удивленно спросил странно изуродованный — с плоским носом и расплюснутыми в лепешку губами — мужик средних лет. Передних зубов у него не было, и надо было вслушиваться, чтоб разобрать его речь.
— За самоубийство — знаешь, что от Господа положено?
— Какое самоубийство: это ж они расстреляют, — возмутился Павел.
— Э-э, раз ты заране знаешь — все одно. Кого провести хочешь? Спаситель вон крест нес — на конвой не кидался, а тебе сани таскать зазорно! Все вы, офицеры, с фанаберией. А ты не греши, тебя Господь в свой срок облегчит.
— А ты тут за что? Тоже каэр?
— А как же. Комсомольца обухом согрешил, они нашу церкву забирать пришли под синеблузников. Не до смерти, а разум, говорили, ему порушил. Обидно мне, понимаешь, стало: я плотник сам, в той церкве — моей рабо-ты! Следователь очень обижался, что я того комсомольца спортил. Досточку мне устроил. Вишь, поувечили мне образ-подобие.
— Что за досточка? — не понял Павел.
— Что-что. Ну привязывают к доске всего, да потом ту доску одним концом приподнимут — и пустят. Либо стойком поставят, да лицом вниз толканут — вот те и досточка. Я с досками, почитай, всю жизнь — а такого и удумать не мог, чтоб выделывали.
Этого Павлова соседа Бог «облегчил» через три месяца: как прочих покойников, его закопали за женским бараком. А Павлу облегчения не выходило.
Анна, проводив его, вся закаменела: не плакала, но и улыбаться перестала. Когда она с усилием растягивала губы в подобие улыбки малышу, Мария Васильевна чувствовала холод под сердцем. Сколько-то времени, пока Анна не опомнилась, бодрость в семье, без которой было не выжить — была заботой Марии Васильевны. И она справлялась хорошо.