— Да ты как разговариваешь? — взвился Дудко. Но тут Павел разглядел высокого человека в странной форме: серебряные погоны с одной звездочкой и шашка с сияющим эфесом. И ахнул:
— Владек!
Владек вскинул непонимающими глазами на небритое, обтесанное до ям под скулами, плохо различимое в сумерках лицо всадника.
— Павел? Ты?
— А то кто же! — возбужденно завопил Павел, слетая с Огурчика.
— Что, не похож?
— Эк тебя, брат, подтянуло! И усы…
Владек уже обнимал его, и оба враз засмеялись:
— Жив, курилка!
Пару минут бестолкового разговора — с одного на другое — вот все, что они могли себе позволить.
— Что Анна?
— В Турции, благополучно. Я письмо из дому получил неделю назад. В госпитале. Да не ранена, чудак, она ж медсестра! У домашних твоих все в порядке. А Зина где-то на этом направлении, с поездом.
— Господи! Ее тут только не хватало!
— Да, уж я б девчонок сюда не пускал. Павлик, ну как я рад!
— А что ты в форме такой? Прапорщик не прапорщик…
— Союз городов выдал. Идиотство. Как нарочно — военных злить. Да теперь не до формы: видно, что не немец, и на том спасибо.
Дудко, сообразив, что командира все-таки удается пристроить по знакомству, смягчил тон до подобострастия:
— Вы уж, ваше благородие… Тут он сообразил, что подарить «благородием» штатского в самозванных звездочках все же слишком, и поправился:
— Вы, господин фельдшер, присмотрите лично за нашими… Их благородие полторы суток как терпят. Да вы извольте посмотреть: не опасно?
— Не опасно, фельдфебель. Но надо торопиться. Довезем до места, перевяжем как следует. Не волнуйтесь.
— Но вы сами…
— Я вам ручаюсь. Кавелин пожал Павлу руку: левая у него, хоть и слабая, но работала. И улыбнулся ясно. Так это странно было почему-то, но в чем странность — Павел сразу не сообразил. Потом понял: он просто давно не видел, чтобы кто-нибудь улыбался. Тот мертвый немец — да, а живые — нет. И Владек не улыбался: посмеялся и снова смотрел внимательно, будто не вполне узнавая.
— Сторонись! Дорогу давай! раненые едут! — взревел Дудко где-то впереди, и уже с коней друзья повторили гимназическую свою шутку: кто кому сильнее стиснет ладонь. Павел загадал, что если Владек не оглянется, все с ним будет хорошо. Владек не оглянулся.
Только миновав Ковно — а это значило — оставив, полковник разрешил привал. Да-да, теперь они были со своим полком, вполовину поредевшим, но сохранившим знамя и часть пушек. Их не отрезали, да и отступление у них было короче, чем у других, просто в силу их расположения. Павел понимал, что отступление еще не кончено, но хоть эту ночь можно было провести у костров, накормить солдат горячим и позволить несколько часов сна. Отправили разъезд к ближнему хутору — или как это у поляков называется? — за провиантом. Но хутор оказался брошенным. Видимо, наспех, потому что посланные воротились с десятком кур и несколькими козами. Сено, доложили они, там тоже есть. Не горел хутор. А беженцам, конечно, не до того, чтоб сено с собой везти.
Можно было ждать, что измученные люди, едва просушив одежду, уснут мертвым сном. Но вместо этого сидели у костров, со вкусом варили похлебку, где-то у соседнего огня даже пели.
— И вот, братцы, — рассказывал уже успевший смотаться за сеном Дудко, — это вам не баран начхал, а им-пера-торский смотр! Мы все при параде, а командир наш Кавелин — та-ким орлом! И накрываем мы, братцы, все цели: тютя в тютю. Лучше всех отстрелялись, а там сколько же было батарей!…Ишь, поганая, уже прилезла, — отвлекся он и заскреб под мышкой.
— От чудно: ведь в деле пока — не кусают, чтоб им пусто! — удивился молодой солдатик Ефимкин.
— Вошь — она зверь хитрая: стрельбы не любит. И характер у ней насквозь тыловой. А как стихло — она и ползет, — наставительно пояснил Дудко. — Так вот, братцы, такой порядок был на смотрах: какая батарея лучшая — так ее командиру фрейлина ее величества лично чарку подносит. Понимай, честь какая! На золотом блюде серебряная чарочка, а тут и государь, и свита вся. Никто не пьет, командир один пьет — прямо при царе! И как принял их благородие ту чарочку чеканную, поклонился да опрокинул — аж у нас всех внутри затеплело. Нас, конечно, тоже не обидели: три дня батарея потом гуляла.
— А в чарочке-то что? Водка или Абрау какое? — поинтересовался практический наводчик Жидков.
— Обижаешь! Чтоб государь лучшего офицера шампанью угощал! Водка, браток, не сомневайся. Я уж их благородие для верности спросил потом.