И, конечно, никого из мертвых она не поднимала. Бывало, что вот-вот умрет, а потом — смотришь — задышал, заулыбался, да так и остался жить. Казаки — они крепкие. Один из них, Стецком звали, все Анну просил:
— Сделай, сестрица, хоть что, хоть помолись! Чтобы мне живу остаться! Жалко мне помирать, не может быть, чтобы мне срок вышел! Я же еще и сына не родил, кончится наша фамилия!
И так Анне жалко стало, что она молилась, как будто право имела. Раньше все молитвы, что знала, а потом от себя: сделай, Господи, чтоб ему не умереть! Сделай, сделай, сделай! А дальше уж не помнила, как.
Стецко таки выжил, всем на удивление, и теперь его было не разубедить, что это Анна так сделала. Ах ты Стецко, где б ты был сейчас, если б не хирург Малинин, который вынул из тебя одиннадцать кусков этой пули «дум-дум». Анна — что, она только соляной раствор после этого вливала. Но вот ведь люди: Малинину и спасибо забыл сказать, а Анне привез барашковую шапку, с белым верхом — от солнечного удара обязательно! И бурку лохматую, в ней на земле спать можно. Даже неловко было, а другие сестры — сразу на зубок, да в смешки.
Теперь бурка пригодилась, для горных ночевок. Мама Анну так маленькую укладывала, в одеяло: на одно крыло лечь, другим укрыться. И теперь — на одно крыло, да седло под голову, да укрыться, и тепло. Бурка бараном пахнет и полынью, сестры научились все полынью посыпать — от блох. А звезды здесь — удивительные, низкие кажутся, огромные, и у каждой свой цвет. Как монпансье в небе подвешено. Моргнешь — вот-вот ресницами заденешь.
Каракалиса оказалась грязной деревней, несколько домов всего можно было назвать домами, да и то… А звучало-то как: штаб-квартира Действующей армии генерала Абациева! Это и был, оказалось, один из тех убогих домов. А госпиталю пришлось палатки разбивать. Электричества тут не было, керосин экономили как могли. И опять были эти ужасные ночи: на палатку по санитару, а сестра на ночь — одна. Это чуть не на двести человек — одна! Уставать — это как входить в холодную воду: раньше страшно кажется, а поплывешь — и холода не чувствуешь. Начинаешь уставать — становится себя жалко, и на все раздражаешься, особенно когда ждешь передышки, и вдруг еще что-то случается. Но знаешь уже, что поплывешь — и пройдет, немножко только потерпеть. А дальше уже легче, и улыбаешься, и тело легкое. Анна уже смирилась с тем, что она — безнадежная эгоистка, и только всеми силами старалась это скрыть. Тут было больше тифозных, чем раненых, и палатки были — по тифам: сыпная, брюшная, возвратная. Три раза в день — инъекции камфары, сыпнякам особенно. А четвертая палата уже для раненых. Раненые не так кричат, а сыпняки — воем воют, в бреду. Санитар Петя тоже заразился, но выходили. Все он плакал в жару, клюквы просил.
Тут была еще одна сестра, Александра, говорили — графиня. Хотя широкая в кости и руки — крестьянской бабе впору. Но вот у кого Анне было учиться! Неизвестно откуда она для Пети клюквенный экстракт раздобыла. Не успел никто оглянуться — она кур развела, так прямо генерала и попросила достать кур. И достал, как миленький. А там и корову: молоко больным.
— Да не дергайте ее сразу, Анна! Видите, нервничает, зажмет молоко. Вы ее по вымечку, по вымечку — ласково гладьте, чтоб добро чувствовала. Ну, милая, давай, давай тепленького… (это уже было — к корове).
У Анны болели руки, даже просыпалась от боли. Кто бы знал, что коров доить — такая работа. А Александра — ничего, только посмеивалась. Говорила: отец посоветовал научиться, у них там в имении. Странные бывают графы. Впрочем, Толстой — тоже граф. Может, родственница? Да нет, босиком не ходит. Так Анна никогда и не узнала, что эта Александра была Толстому — дочь. Ее скоро перевели в Ван, и больше Анна ее не видела.