– Дёрн, чтоб как было. Лопатой так не…
– Водила бортовухи сдрейфил. И съе… Срулил. Не надо было бабки заранее давать! – хмуро сказал Боря.
Серый смотрел то на Борю, то на деда. И в Серёженькиных глазах плескался ужас вперемешку с чувством восхищения. Вот они, суровые мужики. В беде не бросят. Не то что он – трусливый подонок. Прочь, гнусные мысли о том, что этот мудак Боря мог бы поехать к кому угодно! К Лысому, к Кире, к Толстому! А припёрся зачем-то именно к нему!
– Надо заехать за Лысым, Кирой и Толстым! – изрёк Боря.
– Нет! – решительно отмёл это предложение дед. – Меньше народу – больше шансов на висяк. – Где тело?
– В кабаке. В кладовке спрятал. Я его без свидетелей порешил. По-мужски. Не дрейфь, дед!
– Я?! Обижаешь, Борян! – отчеканил дед. – Поехали. Нет бортовухи – погрузим в багажник.
– Сперва яму надо выкопать.
– Давай на поля орошения.
– Хера орошения? Все менты знают про поля орошения. Мы его закопаем там, где никто ни в жизнь! Под носом у отдыхающей публики! Прямо на Тринадцатой!
– Оригинальное решение! – одобрил юридический дед. – Поглубже зарыть – никто искать не будет.
– Я уже и место присмотрел. Там склон покруче. Никто, кроме коз, не лазит.
Два часа, почти до самого рассвета, два девятнадцатилетних пацана и восьмидесятилетний с гаком дед рыли глубокую яму на крайне неудобном и крутом склоне невдалеке от лестницы, ведущей на пляж Тринадцатой. Светало. На море потянулись первые бегуны и ранние купальщики. Три грязных, как сто чертей, человека, хмуро копали яму, передавая по кругу бутылку водки. Борина рука была перемотана грязной тряпицей – фрагментом порванной гимнастёрки. С тряпицы сочилась кровь. Мужики были по пояс голые. Хмельной дед впал в зловещий азарт.
– Это тебе не баб щупать! – орал он своему добропорядочному еврейскому внучку, белые рученьки которого усеяли кровавые мозоли. – И не перфокарты по ящикам пихать, арифмометр тебе в дышло!
– В другое место ему арифмометр! – хмуро подбадривал деда Борька.
– Дед! Борька!! Вы такие классные!!! – рыдал пьяненький Серёжа, растирая слёзы по замурзанному одесской глиной лицу.
– Ну что, дед, хватит? – проорал Борька из ямы. – Здесь уже языческое капище можно устраивать, не то что один трупак с комфортом расположить! Он о таком и мечтать не мог!
– Ну чё, едем?
– Нафиг ехать! Машина у кабака. Пошли. Завернём его в скатерть – так донесём!
Мобильная группа «Три мушкетёра» с одной шпагой на всех напугала своим пешим ходом: двух старушек с собачками; одного незадачливого отдыхающего, любящего понежиться на пустынном рассветном пляже; одну дамочку-молочницу, спешащую со своей тележкой на рынок Шестнадцатой станции. А одна большая красивая псина не испугалась. И увязалась следом. Дед настойчиво предлагал собаке выпить. Собака вежливо отказывалась. К задней двери стекляшки на Четырнадцатой подошли вчетвером.
– Если что – мы с собачкой гуляли! – сказал Боря. – Возможно, я её даже усыновлю.
– Это Лозинских пёс. Видишь, ошейник? С цепи, гад, срывается и сам гуляет по Фонтану туда-сюда!
– Лозинским не слова, малыш! – серьёзно потрусил шпагой перед носом у пса Боря.
– Отличное алиби! Гуляли с собакой. Собака может подтвердить! – радостно расхохотался дедушка.
– Тсс! – прошипел Боря. Все притихли. И даже пёс сел на задницу.
И Боря оглушительно заколотил в заднюю дверь стекляшки на Четырнадцатой. Минут через пять из неё вывалилась хмельная и заспанная официанта. Она же – сторож. Она же – уборщица.
– Чего тебе? – смрадно выдохнула она в Борю.
Боря помахал у себя перед носом ладошкой, завёрнутой в грязную окровавленную тряпку. Пёс поморщился. Дедушка и Серёжа сделали, насколько это вообще было возможно в данной ситуации и обстановке, интеллигентные лица.
– Труп давай, – коротко сказал Боря.
– Принц, ты до белки допился? – с тридцатилетней тётки, втайне иногда мечтавшей о Борюсике (тот, увы, был слишком верным мужем – и своей Ирке даже под газом был верен), в момент слетели остатки хмеля, и даже дыхание отозвалось морозной свежестью.
– Какая, нахер, белка?! Где тот чувак, которого я ночью заколол, как свинью!
– Принц! Ты ночью вскочил! Помахал своей проволокой. Порвал на мужике рубашку. Порезал себе руку. И унёсся в ночь.
– Так я не понял, трупа нет? – разочарованно простонал дедушка.
– Всё! Валите отсюда! Дайте спать! – рявкнула фея стекляшки на Четырнадцатой и захлопнула перед компанией дверь.