– Но вы же живы! Вы – настоящий.
– Так ты будешь объяснять, почему на ноль делить нельзя?!
Очень хочется нижнепоясно пошутить. Прям-таки распирает. Но тогда тоска станет не просто тоской. Она станет скабрёзной тоской.
– Представьте себе, друг мой, что на этом балконе никого нет. Ни меня. Ни вас. На балконе ноль человек. Ноль курящих человек. Но лежит пачка сигарет. Полная пачка ароматных, не акцизных, контрабандных английских сигарет. На кого их делить? На ноль делить не нельзя – это просто НЕВОЗМОЖНО!
Но всё мимо. Потому что он не понимает, что надо делить имеющиеся сигареты. Он тоскует по давно ушедшим бывшим. Умножать на ноль можно. Давно ушедшие бывшие сигареты – это ноль. Потому что их нет. И он постоянно себя на этот ноль умножает. Что происходит с тем, что умножается на ноль, знают все. И мужчины. И женщины. Даже если не всегда понимают, почему.
Возвращается его жена. Милая живая женщина. И жизнерадостный, хотя уже и далеко не юный пёс. И мы умножаемся друг на друга. На свои весёлые бабские чувства. На свои яркие животные эмоции. Даже когда она рассказывает о смерти своего кота, она не так тосклива, как мой друг, рассказывающий о своей минувшей жизни. Потому что она из тех счастливых людей, которые никогда не бывают бывшими. Не зная почему, не копаясь в поисках причин, не разыскивая объяснений, они абсолютно приемлют очевидный факт: жизнь – это череда настоящего, которая однажды просто прервётся. Читать Кастанеду и не понимать – это куда хуже, чем не читать Кастанеду, но знать о некоторых простых вещах. Например: кот, собака или человек болеют – надо лечить. Или: хочешь сделать хорошее кино «за Одессу» – пиши сценарий. Или: охотник и рыболов – охоться и рыбачь с утра до вечера. Или: хреновый балкон – почини. Или не выходи. Впрочем, на балконе уже никого нет. Ни пачки сигарет. Ни дружбы. Просто одесская осенняя ночь, в которой человек, умноживший себя на ноль, полагает, что наслаждается заслуженным одиночеством. Кому-то и привкус ядовитой тоски – оливковое масло. Из Тосканы.
– Хорошо, он с тобой хоть на балкон вышел!
– Он что, вообще не выходит? На самом деле?!
– На самом деле.
– Неужели поспорил с кем-то, что до конца жизни из квартиры – ни ногой?
– Не знаю… Но очень на него похоже… Хочешь чаю?
Хочу. Люблю. Дружу.
А проход от балкона на Дегтярной до балкона на Большой Арнаутской развеет любую тоску. На!
От балкона до балкона
Идти надо так: Дегтярная – Тираспольская – Преображенская – Большая Арнаутская. И по Большой Арнаутской – до середины её квартала между Ришельевской и Пушкинской. Так я добираюсь от балкона моего «старого» друга до балкона моего старого друга. Точнее – подруги. Моей игре со «старым» другом всего-то года три. А вот с моим старым другом Татьяной Валерьевной мы знакомы – ой! И даже – ох! В общем, с первого класса.
Дружба – это такая игра, вроде шахмат. Можно закончить партию. Можно смахнуть с доски фигуры. А можно отставить куда-нибудь на каминную полку до лучших времён. Фигуры, разумеется, покроются пылью. Но разве пыль может помешать продолжить партию в любое угодное время? Угодное или удобное? Череда настоящего непредсказуема. Но люди при этом делятся на две половины: на тех, кого это пугает, и на тех – кого восхищает. Лично я всегда была не из пугливых.
Идти от Дегтярной до Большой Арнаутской тоже, к слову, можно как угодно и как удобно. Комбинаций на шахматной доске Одессы – предостаточно. Но на сей раз я иду именно так. Даже не для того, чтобы увидеть два храма. Первый – на Преображенской. Свято-Успенский собор, построенный по проекту архитектора Оттона. После Спасо-Преображенского собора на «мэ и жо» (потому что до того, как Спасо-Преображенский собор восстановили, в том скверике на Советской Армии, в непосредственной близости от Воронцова, был общественный туалет) – самый большой. Свято-Успенский собор: пятикупольный храм с пятиэтажной колокольней. В церкви два, если так можно выразиться, отделения – верхнее и нижнее (подвальное). В тридцатых годах двадцатого храм был закрыт, но не взорван, в отличие от своего большого брата – Спасо-Преображенского (Спасо-Преображенский взорвали не фашисты, а большевики). В начале войны Свято-Успенский сильно пострадал, но уже в сорок втором году нижний храм был восстановлен. Там меня и крестили, несмотря на папу-парторга. В нижнем храме. Но не в сорок втором, разумеется. В 1971. Крещёный агностик – это забавно. Меня в трёхмесячном возрасте никто не спрашивал. Но если бы я умела отвечать, то против бы точно не была. Я вообще за процветание страховых компаний.