Сизая рожа тем временем оправляет на танке воротник, одновременно бурля что-то про качество кожи, мехов и про то, что отдаёт он этот мрак и надругательство над шкурами убиенных коров и лис за смешные деньги. Я бы на его месте даром бы отдала. А на месте тётки – даром бы не взяла.
К сизой роже подбегает другая сизая рожа. Что-то быстро лопочет на своём, добавляя наше исконное, на «б». Слово-связка. Слово-песня. Без этого слова тут всё это не работает. Не строится и не живётся. И даже не дышится. Сизая рожа отвечает другой сизой роже по-русски:
– Не видишь? Я с людьми работаю!
И быстро лопочет ещё что-то, на своём. Тот, скумекав, что к чему, выдёргивает из груды целлофановых пакетов куль с родной сестрой примеряемой дублёнки – и уносится прочь.
– Петь, ну чего?
– Да не знаю я. Бери! Нормально!
– Так только ж зашли!
– Так и будешь бродить тут полдня…
– А так, чтобы взять? – это уже к сизорожему.
– Женщина, я и так уже отдаю вам по закупочной цене! Просто потому, что ну ваша же это дублёнка. Сидит как родная! Вы в ней просто… – ищет нужное слово, цокает языком. – Вы в ней просто красавица!
Точно турки. Такая образина только туркам красавица. И этот бряцающий цепями чехол из дохлой коровы эту образину ну никак не украшает. Украсить её ещё больше – просто невозможно. Она гармонична в безобразии своей «красоты». Дополнительным «украшением» она ещё и пыхтит под гнётом этого тулупа. Всё-таки всего лишь октябрь. Всего лишь одесский октябрь.
– Девушка! Заходите к нам! У нас есть на вас! – одной рукой он цепко держит «просто красавицу», другой – делает широкий приглашающий жест.
– Косуха из каракуля.
– Есть!
Всё так же, не выпуская свекольную, пыхтящую «просто красавицу», умудряется достать из кучи что-то, похожее на бархатные зипуны, в которых бродили все сельские бабки Советского Союза.
– Смотрите, какая выделка!
– Если это выделка, то я – Шэрон Стоун.
– Вы – красивее!
«Просто красавица» пытается вывернуться из его крепкого захвата.
– Даже если я красивее Шэрон Стоун – то это не выделка. И не каракуль.
Раздражённо, практически гневно, отпускает многострадальную тётку. Он в азарте. Заставить купить меня это снулое мохнатое нечто – для него дело чести.
– Это не косуха. Не говоря уже о том, что это – не каракуль!
Сама не замечаю, как оказываюсь завёрнута в этот хлам. Ну, капец! «Сироты! Тяжёлое наследие царского режима». Можно в привокзальный переход. С песней «Разлу-у-ука ты-ы-ы, разлука! Чужая сто-о-о-рона-а-а…» Плюшевый медвежонок, не слишком удачно переживший бомбёжку Дрездена. Такой тряпкой любую Шэрон Стоун можно испортить только так. И никто «Оскар» за перевоплощение не даст – вот что обидно.
– Это не косуха, – пытаюсь вывернуться. Но сизая рожа подталкивает меня к зеркалу.
– Вы только полюбуйтесь на себя!
– Да я в шоке!
– Вот и я говорю – красота ж неземная!
– Это не косуха. И не каракуль! – талдычу я упрямо.
– Да как же не каракуль?!
Выворачивает подкладку, подсовывает мне к самому носу. Я, воспользовавшись тем, что у сизой морды заняты обе руки, моментом проявляю чудеса ловкости – и выворачиваюсь из бархатного бесформенного зипуна, идеально дополнить который способны лишь сапоги фасона «прощай, молодость!» и мешок из дерюги, набитый ворованной с колхозного поля картошкой. Отбегаю на безопасное расстояние. И оттуда кричу:
– Всё равно мне нужна косуха из каракуля оливкового цвета. А эта ваша некаракулевая некосуха цвета кладбищенской грязи!
Сзади меня хватают какие-то руки. Холодные руки – прямо за оголившуюся в пылу выворачивания из пыльного зипуна поясницу. Подпрыгиваю от неожиданности и ужаса. Не свети солнце и не будь белый день на дворе – ну точно «Ночь живых мертвецов»!
– Заходите к нам! У нас есть на вас!
– Косуха из каракуля! Оливкого цвета! – пытаясь восстановить сбившиеся дыхание и сердцебиение, шепчу я.
– Оливковый это типа зелёный?
– Оливковый – это оливковый.
– Ну, типа зелёный?
Холодные руки, схватившие меня, принадлежат оплывшей блондинке. После сизой рожи – и то счастье. Хотя бабы обычно знают отличие оливкового от зелёного… Вспоминаю, что на вопрос: «А почему не фрезовое, а такое ядовито-малиновое? Ты же с ума через месяц-другой в этой палитре сойдёшь!», Лена ответила: «Фрезовый – это типа малиновый, только типа запылившийся?»