Отменный кофе.
Звонит мой пузатый дружок.
– Я знаю, что ты рано встаёшь!
Кажется, и он за ночь много чего передумал. Возможно, даже во сне. Вполне вероятно, ему снились заснеженные магнолии, и очень даже может быть, что и городской этюд ему тоже снился.
Городской этюд
Городской этюд, навсегда оставшийся в апреле 2005 года, где мы были вместе. Вместе – не по факту того, что наши тела ели пиццу, отплясывали в ночном клубе и болтали всю ночь напролёт в съёмной однушке на окраине Киева. Городской этюд, написанный на том самом листе ватмана, что не только детям, но и всем желающим в той пиццерии выдавали вместе с цветными мелками. Этюд, написанный на листе ватмана моей любимой ручкой, тут же подаренной мною моему другу. Ручкой, подаренной мне моим мужем прежде. Этюд, написанный на листе ватмана, выброшенном официантами той едальни в мусор сразу же после нашего ухода.
Городской этюд, навсегда оставшийся в моём сердце.
Снился ли он моему другу сегодня ночью?
Наверное, нет.
Но это неважно.
Потому что этот этюд – навсегда.
В любом случае, он позвонил мне и сказал:
– Я знаю, что ты рано встаёшь!
И я сразу поняла, что он хочет меня видеть. И мало того – хочет. Будет рад.
– Мы сейчас смотаемся на Привоз, а ты пока иди к нам!
То есть можно расслабиться и спокойно допить кофе. И даже – когда раскочегарится кофе-машина – выпить ещё и какого-нибудь попсового капучино вдогонку классике – вечному, сваренному в турке на огне. Потому что «смотаемся» на Привоз в исполнении моих друзей может затянуться надолго. Хотя и мини-гостиничка находится на Екатерининской, угол Большой Арнаутской. От этого самого Привоза буквально в двух шагах. Но они же на Привоз не только «сделать базар», но и ещё на экскурсию. Как ходят туда все не одесситы. Как в музей. Хотя кому нужен Лувр, в котором висят двести пятьдесят изображений «Моны Лизы»? Причём все, разумеется, оригиналы. Кому было бы интересно «Сотворение мира» от Микеланджело, если бы одним и тем же «Сотворением мира» были бы расписаны все римские своды? Вот и я не понимаю, кому могут понадобиться сто пятьдесят сортов абсолютно одинаковой буженины. У Ван Гога подсолнухи всё-таки разные.
В конце далёких восьмидесятых и в начале таких же далёких девяностых двадцатого мои одногруппники, живущие в общагах и не имеющие мам и пап для покрытия нужд насущных, иногда подобным образом просто-напросто… подкармливались. Завтракали. Или обедали. Идёшь с утра в молочный ряд – и так того творога у тридцати торговок напробуешься, так у пятидесяти молочниц из крышечек понапиваешься – что уже и всё путём. Ходи сытый. Или после второй пары – в ряд с карбонатом… Пардон, с копчёным мясом, конечно же. До следующего утра можно сытно икать, наклевавшись пластиночек того мяса с острейших ножей. Можно было даже со ста граммами прийти. В ряд с соленьями. Там кружочек бочкового огурца, тут – капусты щепоть. Да-да, на водку всегда находилось. Се ля ви.
Но зачем ходить в музей с одинаковыми безликими джентльменами в котелках на голове – не понимаю. Даже любовь иных к американским экспрессионистам понимаю. Всё – искусство, как ни крути (если, конечно же, чувак с пульверизатором у полотна умеет и головы с капителями отрисовывать). А вот как можно ходить на Привоз на экскурсию – не понимаю. И никогда не пойму. Ну, то может я в детстве того Привоза объелась. Что для одних «фу-у-у!», то для других – «гречка, гречечка, где же ты?!» Хотя мои друзья на Бессарабский рынок имеют возможность в любой день пойти. Им Привоз – не экзотика.
Спокойно пью кофе, наблюдая неспешное течение слепящих глаза одесситок. Куда они в такую рань?
За соседний столик присаживается бодрый старичок с крутым портфелем. Начинает бодро излагать в мобильный деловые вопросы. Прямо вот так вот. С раннего утра. Старичок. С портфелем топ-менеджера вещает в потёртую старенькую мобилу «про транши».