А самое худшее – я ни с кем не могла нормально поговорить. Вот бабуля, выложи я ей правду, до смерти огорчилась бы и завела пластинку про наше семейное проклятие, а оно мне совсем не надо. Что до моих одесских подружек – они бы обиделись, что я с ними не поделилась, когда вострила лыжи в Калифорнию, и начали завидовать, что я туда попала-таки. А на мои жалобы беспременно принялись бы издеваться: «Ах ты, футы-нуты, бедная принцесса не нашла себя в Америке, вытянула дупель пусто». Я и сама на их месте примерно так бы отреагировала. Со стороны жизнь в Штатах выглядела идеальной. Мы с Молли частенько разговаривали, но она приходилась подругой Тристану, и я опасалась, что, если разоткровенничаюсь, она примет его сторону.
Ужасно хотелось довериться Джейн, но было слишком стеснительно – она же с самого начала пыталась меня предостеречь. Как теперь ей признаться, в какую лужу я села.
С Джейн мы познакомились в ее самый первый день в Одессе и сразу поняли, что нам на роду написано стать лучшими подругами. Американские миссионеры, которые встречались мне до нее, ныли как заведенные, мол, жизнь в Одессе хуже каторги, и я решила помочь новой знакомой по полной программе. Каждый вечер звонила и часто зазывала ее в гости. В те дни на вопрос «какие проблемы?» Джейн лишь перечисляла закавыки при изучении русского языка. Теперь-то я видела – ей тогда было на что с непривычки жалиться: регулярные отключения электричества, скудный выбор товаров, отсутствие зимнего отопления, никаких кондиционеров, стиралок и сушилок, плюс телефоны, которые, сравнительно с американскими, выглядели и работали как столетнее барахло.
Теперь она мне названивала чуть не каждый день, как я когда-то ей. Разговаривала на моем языке, упрашивала: «Поговори со мной. Расскажи по-русски. Я же знаю, тебе с ним нелегко».
Но я держала рот на замке. Даже русские слова не шли с языка.
Таки да, меня обидело, что Тристан начал нашу супружескую жизнь со лжи. Дальше-то больше, я потеряла к нему всякое уважение. Не потому, что он солгал – без вранья никто не обходится, – а потому, что ему не хватило сообразительности, чтобы скрыть потом от меня свою безграмотность, или же она его попросту не заботила. После нашей первой вылазки на природу любой одессит дотумкал бы купить книгу о местной флоре и фауне. Любой одессит пополнил бы свой умственный багаж и замел бы следы отсталости. Вот как мы завсегда поступаем. Если что-то по ходу упускаем, то при первой возможности заполняем пробел, прежде чем его заметят. Если не имеем ингредиента из рецепта, то импровизируем. Если не знаем ответа на вопрос, стараемся узнать – и поскорее. Соображаем на ходу, потому что ходим по краю. «На Украине» значит «на окраине». На окраине России. И не просто на окраине, а буквально на грани. На грани нищеты. На грани выживания. Скучившись в наших тесных халабудах, мы нуждались в любой краюшке, в любой выгоде, какую могли урвать. Но Тристан, к сожалению, был начисто лишен родного мне стремления к лучшему. Ему вполне хватало для счастья быть уборщиком на полставки, а на полную – неотесанным чмошником в деревне, даже на карте не обозначенной, и водить грузовик, который просился в металлолом, когда я еще не родилась. Может, потому-то мой муж и отправился за женой в Одессу? Потому что ни одна американка не захотела с ним связываться? А вдруг я обратно крупно ошибаюсь?
* * * * *
Бабуля писала мне письма на единственной общедоступной в Одессе бумаге – на шершавых серых листах, которые здесь сгодились бы разве что для школьных работ по геометрии из-за мелкой клетки вместо линеечек. Рачительная бабуля исписывала обе стороны, не соблюдая полей. Она не ставила в конце свое имя – остатки паранойи со времен бывшего Советского Союза.
Дашенька, моя дорогая и любимая внученька!
Привет тебе из солнечной Одессы!
Заинька, читая твое письмо, я не могла налюбоваться на шикарную бумагу. Если там и все остальное такое же первоклассное, то я не ошиблась, подтолкнув тебя к переезду из Одессы.
Спасибо за деньги, что ты прислала. Не стоило этого делать – и дальше, пожалуйста, так не поступай. Тебе прекрасно известно, что почтальон вскрывает девять писем из десяти. Того, что ты оставила, мне еще надолго хватит.
Вчера иду я домой с базара и вдруг вижу во дворе твоего начальника, с виду поддатого. Какими судьбами его туда занесло, я так и не выяснила, поскольку первым делом сказала ему, чтобы прекратил слать мне всякие деликатесы и выбрасывать деньги на ветер. Он только посмеялся. В кошельке у меня лежала валюта, что ты прислала, и я попыталась свести с ним счеты, но он покраснел и наотрез отказался. Ну, раз уж он пришел, я решила его накормить. Он теперь тощий как спичка, и набросился на мой картофельный салат, что твой волк. Кстати, по-русски он изъясняется совсем не так плохо, как ты за него рассказывала.