Think-thought-thought. Tread-trod-trodden.
Только в конце рабочего дня я поймала себя на том, что почти не вспоминала об Уилле, и тогда поняла, что вчерашняя боль – такая острая и внезапная – на самом деле была от укола в самолюбие, а не в сердце.
От порта я пошла кружным путем по своим любимым улочкам. Мимо цветочниц, зазывавших: «Барышня, купите себе цветочки!», мимо бабушек, предлагавших горячие медовые булочки, мимо художников на пешеходной улице, продававших картины с изображениями нашего Оперного театра, Черного моря и голых женщин в причудливых позах. И наконец через пыльный двор недавно отреставрированного здания, на верхнем этаже которого располагалась съемная квартира мистера Хэрмона. Я поднялась по лестнице, поскольку в лифте кто-то помочился.
На звонок Оля мигом распахнула дверь – ждала-то не меня, а своего фирмового любовника. На ней был красный пеньюар, отделанный белым пухом. Она по-прежнему оставалась самой хорошенькой и изящной из всех моих знакомых, но глаза ее изменились. Стали жестче, холоднее, равнодушнее. Как костяшки на счетах.
– Обожди, накину халат, – бросила Оля и ушла, не пригласив меня войти, так что я осталась стоять в коридоре. Считай она меня своей подругой, непременно позвала бы на кухню выпить чайку. Никто в Одессе не оставит гостя на пороге. В каждой квартире наготове запасная пара тапочек, чтобы предложить гостю – пусть чувствует себя как дома, почти что членом семьи.
Я заглянула в гостиную, совсем не похожую на ту, что я видела когда-то давно. Мистеру Хэрмону нравились темные стены и черная кожаная мебель, Оля же предпочла розовые обои и красные плюшевые диванчики.
Bend-bent-bent. Bind-bound-bound. Break-broke-broken.
– Нам надо поговорить, – громко позвала я из прихожей, и эхо моего голоса разнеслось по просторным комнатам.
– Мне не о чем с тобой говорить, – отрезала Оля, вернувшись в потрепанном ситцевом халате, который, сдается мне, остался у нее с прежних времен.
– Оленька, Олюшка, ну ты что? Мы ведь столько лет так хорошо дружили, – сказала я как можно примирительней. – Помнишь, мы с бабулей что ни день нянчились с твоими детьми. И ты приходила к нам чаевничать. Бабуля говорит, что очень по тебе соскучилась.
Я увидела проблеск улыбки, но Оля тут же обратно нахмурилась.
– Может, объяснишь, за что ты на меня злишься? – спросила я, глядя на свои лодочки. Если она несчастна, то по моей вине. Я-то рассчитывала, что при ее аховом финансовом положении мистер Хэрмон станет неплохим решением проблем, хотя сама на такое не пошла бы.
– Представь, я к тебе очень ревную.
– Но почему? Ты ведь лучше всех знаешь, как я целый год от него бегала!
– Ах, так по-твоему, ты для него слишком хороша?
– Нет же, Оленька, нет. – Увидев, что тема чувств для меня проигрышная, я сосредоточилась на финансовых доводах. – Ежу понятно, что мистер Хэрмон очень высоко тебя ценит. Только посмотри, как крепко он на тебя потратился: нанял няню, чтобы ты могла сколько хочешь рисовать, разрешил тебе на свой вкус отремонтировать его холостяцкую берлогу, полностью обновил твой гардероб. С тех пор как вы сошлись, у него не было других женщин. Поверь, я бы знала. Это же я веду всю бухгалтерию.
– Он через слово терендит, какая ты умная и забавная, – со вздохом сказала Оля и скрестила на груди руки, чем напомнила мне пятилетнего ребенка, которого не приняли играть в детском саду.
Значит, это мистер Хэрмон во всем виноват.
– Сдается мне, он не имел в виду ничего плохого, – запротестовала я. – Просто решил, что тебе про меня будет интересно, поскольку мы раньше... потому что мы с тобой дружим.
– Я устала с тобой соперничать, – холодно отрезала она. – Я-то знаю, какая ты шибко хитрая.
Пусть это и напоминало комплимент, но на самом деле таковым не являлось. В русском языке слово «хитрый» частенько соседствует со словом «еврей», даже книжка такая есть. И в этом контексте хитрость означает не живость ума, а, скорее, коварство.
Соперничать? Хитрая? Я не могла сообразить, что на это сделать или сказать. Оля пришла мне на помощь. Она протянула руку, открыла дверь и вытолкнула меня на лестничную площадку. Глаза, когда-то лучившиеся в мою сторону смехом и симпатией, теперь сверкали гневом. Халат на ней распахнулся, открыв взгляду кричащее красное неглиже и вздымавшуюся грудь. Оля с ухмылкой наблюдала, как я стою, опешив от удивления, и нервно мну пальцы, словно ищу опору, пока наша дружба рушится у меня на глазах.