– Хорошо, – кивнула я и сделала новую пометку в списке хозяйственных дел. – Я этим займусь.
– Нет, нет, тебе же некогда. Я сам.
Следовало сразу сообразить, что мистер Хэрмон что-то прячет в рукаве своего пиджака от «Гуччи». Он же никогда не вызывался делать дополнительную работу. Он и от положенной-то работы филонил всеми силами.
На следующий день я шагала к своему столу по коридору, все стены которого были увешаны картинами. Брызги желтого на черных пятнах имели табличку «Синяк». Полотно, равномерно закрашенное голубой краской, называлось «Небо». Даже не глядя на подпись художника, я знала, кто сотворил эти постмодернистские шедевры. Оля. На карточках, воткнутых между холстом и рамой, значились цены. Сто долларов, семьдесят пять, сто пятьдесят. Неслабые запросы для страны, где люди получают в среднем по тридцать баксов в месяц.
У нас не говорят «последняя соломинка». Которая будто бы ломает спину верблюда. Никто же не держит дома верблюдов, так чего за них говорить? Мы употребляем оборот «последняя капля». Подразумевая ту каплю, которая переполняет чашу терпения. А чаша терпения есть у каждого. Так вот, в моем случае последней каплей стала повешенная напротив моего стола картина размером метр на метр, на которой был изображен высокий красный каблук, втаптывающий что-то червеобразное в землю. Да то ж меня, но нарисованную в виде сигаретного окурка, – опознала я, приглядевшись. «Внезапная смерть». Всего-навсего двадцать долларов. Вот ведь дрянь! И ее хахаль ничем не лучше. Как он мог такое допустить? Я отправилась на кухню, чтобы не видеть этой кошмарной мазни. Там тоже висели полотна, тоже бездарные и убогие, но, по крайней мере, без карикатур на меня. Я ждала мистера Хэрмона. Чаша моего терпения вконец переполнилась.
В десять часов он явился с улыбкой на лице.
– Ну, как тебе? Согласись, эти картины чудесно оживляют помещение, да?
– А вы видели мой портрет? – Я схватила шефа за галстук и потащила по коридору в приемную, где указала на оскорбительную шпильку.
Он прищурился.
– Но это не ты.
– Не травите баланду, – отрезала я, вспомнив морской загиб, подслушанный у одного из наших судовых капитанов. – Снимите это художество.
– Ольга подумала, что это полотно тебе понравится больше прочих, и настояла, чтобы его повесили перед твоим столом.
– Сразу видно, что она подумала.
– Тут нет ничего особенного, – отмахнулся он.
– Вам легко говорить, не вас же в виде окурка плющит под ее каблуком. Хотя, судя по вашему поведению, как раз вам там самое место.
– Хватит! Картина останется там, где висит, – рявкнул он, ушел в переговорную и захлопнул за собой дверь.
Да чтоб он сдох! Я огляделась вокруг. Мама дорогая! Меня взяли в кольцо фотографии этой сучки с ее бульдогом и ее живописные испражнения. Я застонала. Ну за что мне сплошная головная боль?
Через пару минут позвонила дочь Хэрмона, Мелинда. Я взглянула на дешевую «Внезапную смерть» и без колебаний ответила:
– Да, ваш отец здесь, сейчас соединю. Но позвольте мне сначала вас поздравить...
Я была в таком бешенстве, что не думала о последствиях. А просто хотела пырнуть его побольнее.
– С чем поздравить? – спросила Мелинда.
– О, дорогая, а разве отец еще не сообщил вам о своей помолвке?
Тут она начала голосить, и я прокричала:
– Хэрмон, это вас.
Мое к нему уважение давно разбилось вдребезги на две половинки: «мистер» и «Хэрмон». Но я изо всех сил соединяла их обеими руками. А сегодня мои руки опустились и я впервые обратилась к нему без уважительной приставки «мистер». Впервые ушла из конторы до окончания рабочего дня. И впервые пробила кулаком произведение искусства.
* * * * *
На следующий день, идя на работу, я не волновалась. Я знала, что Хэрмон не заговорит со мной ни о дочери, ни о злосчастной картине – он ненавидел ссоры даже больше, чем моя бабуля ненавидела пыль. Но я также знала, что наши с ним дни сочтены и своей дурацкой выходкой я сама же ж и запустила обратный отсчет.
Йокаламене! Впервые с того дня, когда Хэрмон завалил меня на стол, он пришел раньше меня. И даже сварил кофе. Я оценила этот жест, тем более что по правилам вежливости из нас двоих именно мне следовало сделать первый шаг к примирению. Шеф поставил на поднос кофейник, чашки, шотландское печенье и сахарницу. Потом отнес все это в переговорную и уселся во главе стола. Я села справа.
Разлив кофе по чашкам, я ждала, когда он заговорит.