Влад засовывал записки под мою клавиатуру и между папок, и в течение дня я неожиданно их находила. Он цитировал из Пушкина:
Я помню море пред грозою:
Как я завидовал волнам,
Бегущим бурной чередою
С любовью лечь к ее ногам!
Как я желал тогда с волнами
Коснуться милых ног устами!
Эти записки я почему-то сберегала под подушкой.
* * * * *
Тристан писал:
«Для меня самое важное – завести жену и детей. Больше всего на свете я хочу иметь семью. Мне не нужны большие деньги или дорогая машина. Моя мечта простая – я хочу любить и быть любимым женой и детьми. Может быть, для таких разговоров еще слишком рано? Мне следовало подождать?»
Я ответила, что мечтаю ровно о том же. Мне хотелось иметь собственный дом и детей – а какой женщине этого не хочется? Перед тем как нажать кнопку «Отправить», я секундочку поколебалась, думая про Влада. Хотя я никогда не скажу этого вслух, он мне нравился. Очень нравился. Умный и красивый, и рядом с ним я чувствовала себя такой… живой. «Воодушевленной», как сказала бы Джейн. Но Влад часто надолго исчезал, а все его деньги грязные, как улицы Одессы. А уж такого отца врагу не пожелаешь. И чтобы построить жизнь, в которой нет места телохранителям и мешкам для трупов, разум подсказывал выбрать Тристана, учителя из Калифорнии.
Я отправила письмо.
«Не то чтобы в мешках для трупов не было своей изюминки», – прикидывала я, горбясь за столом над квартальным отчетом и краем уха слушая, как Хэрмон в коридоре припер кого-то к стенке и старается вжучить за валюту одно из Олиных художеств. Иногда меня так и подмывало пожалиться Владу, чтобы он с ними разобрался. Я нарисовала себе Олину посиневшую кожу, выпученные глаза и темные цяточки на горле, оставшиеся от душивших ее пальцев, рядом представила проломленный лопатой череп Хэрмона. Картина показалась мне небезынтересной. Но я пока ни разу не грузила Влада своими проблемами по работе, хотя в иные дни мне очень хотелось с ним поделиться. Особенно сегодня.
Когда Хэрмон вернулся в офис, разобравшись с Мелиндой, Олей и мистером Кесслером, он твердо сказал мне:
– Нам надо поговорить.
Есть ли еще какие-нибудь три слова, способные так напугать?
Я сложила руки на груди и приготовилась слушать.
– Дарья, мне нелегко об этом говорить, но Ольга хочет получить твое место.
Он закрыл глаза, словно предвидя, как сейчас хлынут на его кудрявую голову потоки моего гнева.
– Я готова это обсудить, – спокойно ответила я и взяла курс на переговорную.
Я давно знала, что этот день рано или поздно настанет, и имела время к нему подготовиться. Хэрмон последовал за мной в кильватере и плюхнулся в свое черное кожаное кресло во главе стола. Я устроилась напротив.
– Когда я сказал Кесслеру, что ты намерена пойти в аспирантуру, он распорядился выдать тебе премию в размере шестимесячного оклада.
За такие ласки хамуру чистят! Я мило улыбнулась. Конечно же, шеф подал мое увольнение, будто бы по моему собственному желанию. И если этот гусь лапчатый озвучил компенсацию как оклад за шесть месяцев, сдается мне, мистер Кесслер расщедрился на все девять. Надо бы внести ясность.
– Шесть недель, – начала я формулировать свое встречное предложение. – Даю вам шесть недель испытательного срока с этой женщиной в приемной. Если успешно сработаетесь и будете ею довольны, я отдам свою премию вам. Типа, свадебный подарок от вашей свахи.
– Договорились! – радостно кивнул Хэрмон, в уме уже пряча мои деньги в свой кошелек.
– Если же через шесть недель вы убедитесь, что без меня не справляетесь, то я, так и быть, вернусь. Но тогда вы удвоите мне зарплату. И запретите Ольге появляться в офисе.
– Двойной оклад или ничего? Годится, можешь идти, – согласился Хэрмон и протянул мне руку.
Я пожала ее и, не отпуская, спросила:
– Так вот сразу? Вы ведь даже почту открыть без меня не сможете. Кто будет договариваться со Станиславскими? Кто сотрет из истории вашего интернет-браузера порносайты перед приездом аудиторов из Хайфы?
– Так это ты стирала? – удивился он, явно впечатленный.