– Мне будет тебя не хватать, – сказала она. – Ты честная и порядочная девушка.
– Ничего хорошего мне это не принесло, – пробормотала я.
Она закашлялась от смеха и прижала меня к своей пышной груди.
Тетя Валя пребывала в приподнятом расположении духа, потому что видела в Киеве реальные подвижки к тому, что закон поменяется и граждане Западной Европы и США (ей были интересны тамошние одинокие мужчины) смогут приезжать на Украину безо всякой мороки и даже без визы.
– Москали – болваны! – злорадствовала тетя Валя. – Они все крепче закручивают гайки на въезд. Иностранцам скоро станет гораздо проще приезжать на Украину, чем в Россию. У меня будет больше клиентов. В российской Госдуме даже обсуждают, а не лишать ли девушек гражданства, когда те эмигрируют на Запад. Прямо как в советские времена! Представляешь? Сдвиг по фазе российских политиков явно только могила исправит, они не верят в прогресс…
Ясен пень, под прогрессом она подразумевала коммерцию.
Был порыв поделиться с ней непонятками промежду мной и Владом, но что-то меня удержало. Не так-то легко признаться, что тебя надули. Вместо этого я рассказала про звонок Кати.
– Тетя Валя, а вы как думаете, что делать, если муж ударит?
– Дашенька, а обо что тут думать? – спросила она, глядя на меня так, словно у меня в голове борщ вместо мозгов. – Зазываешь его на дачу, где нет соседей поблизости, но есть старая плита, которая топится дровами. Усаживаешь за кухонный стол и поишь самогоном по горлышко.
– Я не умею гнать самогон.
Тетя Валя, отставив мизинец, пригубила коньяк.
– Ох уж эти современные девушки! Ничего-то вы не умеете! Так научись – самогон очень эффективное средство, помогает почти ото всего. Эх, до перестройки было гораздо лучше: товаров не хватало, люди сами почти все для себя делали, и не было всех этих проблем с алкоголизмом и нищетой. Теперь же все можно купить и мир стал унылым-унылым…
С минуту тетя Валя смотрела в окно, будто видела снаружи лучшие времена Советского Союза. Вернувшись в настоящее, продолжила:
– Ну так вот, когда муж отключается и заваливается на стол, берешь полено и бьешь его по спине, пока рубашку в кожу не вобьешь, пока руки поднимаются. А как намашешься, полено сжигаешь – и никаких улик. Между прочим, этот метод и от алкоголизма хорошо помогает.
* * * * *
Наконец я додумалась проверить почту. Тристан прислал двенадцать сообщений, каждое из которых было отчаяннее предыдущего. Мне стало стыдно за ту легкость, с которой я про него забыла. Я тут же ему написала и объяснила, что не могла ответить раньше из-за технических проблем. У меня ведь действительно технически были проблемы. Тристан мигом откликнулся: «Хватит писанины. Давай встретимся. Поскорее».
Подумав за Влада, я позволила волнам боли, злости и разочарования дай-то бог напоследок окатить мое тело и напечатала: «Давай».
Зная за собой вину, я отослала Тристану кучу фотографий Одессы. Он ответил снимками, сделанными в Йосемитском национальном парке. На них были запечатлены умопомрачительные закаты, глухие тропы и разнообразные растения. Тристан показал себя настоящим мастером. Глядя на фотографии секвой – наигромаднейших представителей растительного мира, – я чувствовала под ладонями царапучую кору.
Каждый день Тристан слал мне длиннющие письма. Оказалось, его прадедушка и прабабушка были русскими. Я ответила, что сама только наполовину одесситка, а наполовину – венгерка. Ему хотелось побольше узнать о своих предках. Я написала то же самое, хотя, если по правде, работая, учась и всячески выживая, едва успевала выкроить время, чтобы подумать о бабуле, не то что об каких-то незнакомых предках. Тристан предложил встретиться в Будапеште, на что я охотно согласилась. Интересно же своими глазами увидеть место, где родился и куда сбежал от нас мой отец.
Я дала Тристану свой номер телефона, и в выходные он позвонил.
– Дора? Привет, это Тристан, – немножко неуверенно произнес он. В трубке потрескивало, а если мы заговаривали одновременно, то отрубали друг друга.
– Дарья, – поправила я, а потом подумала, что, может, Дора, как и Даша, – просто уменьшительное от Дарья.
– Что ты сказала? – В моей трубке нарастало жужжание, перекрывавшее голос Тристана. – Говори ты, – предложил он.