Были тут и интерьеры в мягких, пастельно-благородных тонах, в которых многоцветие подчинялось одному тону, как это делал Боннар.
Уже потом я понял, что многие из этих полотен были написаны грамотно, на хорошем профессиональном уровне, с несомненным трудолюбием. Верно, у нее не было собственной темы, своего мира, — но это потому, что у нее не было и собственной драмы, она не знала мук борьбы с собой, в которой человек и художник обретает себя.
Внезапно я снова очутился в обществе профессора литературы: он сопровождал хозяйку дома и выражал ей свое восхищение.
Он говорил без удержу, с таким пафосом и так громко, что как ни велика была гостиная, как ни далеко сидели гости, все поневоле оборачивались и начинали говорить громче, чтобы собеседники могли услышать. В этом господине было что-то от фарса, что-то от паяца, неубедительное и по-клоунски преувеличенное. Мне казалось, что я попал в зал маленького сицилийского кукольного театра, где артисты, укрывшись за крошечными ширмами, неистово кричат, изображая, как отважный рыцарь Орландо воюет с подлыми сарацинами и громит их к вящей славе христианской церкви. Его похвалы были не только неумеренны, но и неуместны. Чаще всего он останавливался у полотен, в которых художница отдавала дань крайнему модернизму, хотя это совершенно очевидно не только противоречило ее творческой природе, но и не отвечало ни уровню ее культуры, ни вкусам общества, в котором она жила. Однако он хвалил, захлебывался, замирал от восторга. В сущности, это был посредственный комедийный актер, а такого рода ораторы всегда нуждаются в том, чтобы кто-то подтвердил справедливость их слов. И он выбрал для этого меня.
— Разве я не прав, господин посол?
Конечно, я не мог дать иного ответа, кроме того, которого ждали от меня и он, и хозяйка.
Она предложила нам сесть. Принесли кофе и коньяк, и это было больше, чем хорошо, — хотя бы рукам на какое-то время найдется дело. Профессор потянулся за сигарой, откусил кончик, хотя на столе был специальный нож, и послюнявил ее. Все это делалось с шиком пресыщенного человека, которому никакого дела нет до мещанской благопристойности. И опять начал говорить.
Оказывается, он всего несколько дней как вернулся из Парижа. Что нового? Разумеется, ретроспективная выставка Макса Эрнста в Гран-Пале.
— Когда я смотрел ваши картины, все время думал об Эрнсте. О, этот художник так умело и с такой невероятной изобретательностью вносит в картины коллаж! Это живописные пятна, а не сухие геометрические чертежи, как у кубистов. Но я думал и о другом: почему бы вам не перейти к фроттажу? Я уже сейчас вижу, как превосходно он зазвучал бы у вас…
Хозяйка слушала не дыша:
— Нет, вы, конечно, уже слышали, что в последнее время я очень серьезно работаю именно в области фроттажа…
— Клянусь, я просто почувствовал, что это — ваша область…
В эти дни в печати появилось несколько статей о выставке Макса Эрнста в Париже. Я их читал и видел похвалы Максу Эрнсту за то, что он стремится автоматизировать творческий процесс путем метода, называемого «фроттаж». Он ставит перед собой кусок дерева, сверху кладет лист бумаги и начинает натирать его графитом. Получаются невероятные, фантастические изображения, каких не дает ни один другой метод. Похоже на схему нервной системы человека и вообще на пособие по анатомии.
В одной из статей журнал по вопросам искусства, который я регулярно читал, поместил фотографию его произведения «Ангел болота». Один только ангел и его небесные повелители знают, что именно подсунул Эрнст под промасленный лист и чем руководствовался, разбрасывая пятна цвета по выпуклостям модели. Верно, там были ангелы, были и болота. Пожалуй, получилось даже недурно, но у меня эта работа восхищения не вызвала. По крайней мере такого, как у господина профессора.
— Поймите, — продолжал он, — меня волнует, когда реальность и видение предстают передо мной в смешении, в беспорядке, — так, как оно и есть в каждом из нас. Я люблю Эрнста, мне кажется, его картины написаны по мистическим рассказам средневековья и авантюрным подвигам современного гангстера. В них и восторг, и глупость, и патетика, и юмор. Да, это — паяц, который смеется над миром и самим собой.
И он в самом деле принялся хохотать.
Однако вряд ли он смеялся над самим собой, потому что явно был страшно доволен собственным красноречием.
Художница с робостью просматривала рисунки, собранные в папку, иные доставала, располагая их на столе. Там были человеческие фигурки, разбросанные, как белые пятнышки по мухомору, гигантские кристаллы, на которых восседали огромные пауки, охватив их своими лапами, человеческие глаза, на которые накатывается лава некой космической катастрофы. Это могло бы быть миром безумца, но я видел, что все здесь надуманно, скомпоновано из мертвых структур и схем нервных узлов — некий искусственный апокалипсис.