— Ну же, ну же! — стонала она, измученная ожиданием. — Я больше не могу!
Длительные судороги уже сотрясали ее с головы до ног. Она больше не сопротивлялась, она сама начала меня ласкать, причем, более чем смело. И я резко овладел ею. В долгом и хриплом стоне наслаждения она позвала… нет, не меня, другого человека. В бешенстве я усилил натиск и услышал, как моя жена шепчет сквозь новые и новые стоны:
— Никогда не знала… Я не подозревала… Я твоя! Я буду принадлежать только тебе, тебе одному!
Никогда моя жена не дарила мне таких ласк. Где она всему этому научилась? В каких книгах прочитала, в каких снах увидела? Почему она не пыталась так вести себя раньше, до этой «измены»? В течение семи лет она бесстрастно дарила мне свое тело и никогда не забывала напомнить об осторожности, потому что не хотела иметь детей, лишая меня тем самым изрядной доли наслаждения. А извивавшаяся подо мной незнакомка, почувствовав, что я уже на грани, закричала, судорожно вцепившись мне в плечи:
— О, не уходи!
И я в первый раз по-настоящему слился со своей женой в общем экстазе. Я обрел потрясающую любовницу, о какой можно было только мечтать.
Наконец наши объятия разомкнулись, Одиль была совершенно обессилена. И вот теперь мне нужно было следить за каждым своим словом и жестом, чтобы правда не обнаружилась раньше времени. Хотя теперь был именно тот момент, когда она испытала бы самый жгучий стыд, если бы я сбросил с себя маску. А потом, в зависимости от ее поведения, я бы решил: оставить ее или выгнать. Но… обладание этой новой женщиной доставило мне такое наслаждение, что я не решался рисковать и потерять возможность получить еще.
Ее голос заставил меня очнуться:
— Я ничего не понимаю! Я замужем семь лет и не испытывала ничего подобного! Я всем обязана тебе!
Я взял обе ее руки в свою и сжал, чтобы она не могла коснуться моего лица. Никакая предосторожность теперь не будет лишней.
— Да, только тебе! Но как же это было прекрасно!
Вторая моя рука легла ей на грудь, и она затрепетала, готовая к новым наслаждениям.
— Я ревную тебя ко всем женщинам, которых ты ласкал до меня. Я хотела бы быть первой. И еще я хотела бы, чтобы ты был моим первым мужчиной.
И это она говорила мне, своему мужу! Моя рука непроизвольно сжалась вокруг ее рук, но она приняла это за поощрение.
— А ты не ревнуешь к моему мужу?
Нужно было отвечать, причем не только чужим голосом, но и с интонацией удовлетворенного любовника. Она повторила:
— Ревнуешь?
Я прошептал:
— Нет, у него нет ничего, а я обладаю всем.
Мой шепот напомнил ей об осторожности, так как до сих пор она сама говорила вполголоса. Одиль рассмеялась:
— Ах да, правда, ты хотел промолчать… Ну, молчи, я буду говорить одна. Мне так много нужно тебе сказать. Знаешь, мне хочется тебя любить, вот что случилось. Да, мне кажется, что если бы я тебя любила, то принадлежала бы тебе еще больше. Может быть, я уже люблю тебя? А ты?
Я положил руку на ее губы, чтобы избежать необходимости отвечать, и вдруг почувствовал непреодолимое желание опустить руку ниже и изо всех сил сжать этой женщине горло, чтобы задушить. Тишину теперь нарушало только тиканье моих часов.
— Слышишь тик-так? — спросила она через мгновение. — Оно напоминает нам, что наше время истекает. — Она приподнялась и встала на колени: — Приоткрою дверь, посмотрю, который час.
Я стиснул ее в объятиях, но ей все же удалось вывернуться и встать. Тогда я резко сунул руку ей под платье и коснулся потайного места. Она рухнула с глухим стоном и больше не пыталась подняться. Я же усилил свои нескромные ласки, и она уже не хотела уходить.
— Ты жульничаешь! — стонала она умирающим, восхищенным голосом. — Это нечестно.
Наши тела вновь слились, я придавил ее к полу с яростью бешенства и наслаждения одновременно. Она забилась в последней сладкой судороге, и я поспешил присоединиться к ней. Несколько минут мы лежали молча и неподвижно: я понял, что сейчас наступит самый опасный момент. Нужно было что-то сказать, приоткрыть дверь в голубой свет луны…
Одиль зашевелилась и простонала:
— Что ты со мной сделал? У меня все болит. К счастью, когда он вернется, я уже буду спать. Но завтра… Ба, скажу, что у меня мигрень.
Она склонилась к самым моим губам:
— Завтра в это же время, правда?
— Да.
Она встала, я последовал ее примеру, и она прошептала:
— Поцелуй меня!
Я исполнил ее желание, потом проводил до двери. Одиль отодвинула задвижку, а я приоткрыл дверь так, чтобы самому остаться в темноте за нею. Мне это удалось. Она выскользнула из беседки, я слушал, как затихают вдали ее шаги. А когда они замолкли, мне стало нестерпимо грустно.