Довольно сдержанно она сказала мне, что звонил Лаборд, который должен на несколько дней уехать в Реймс, и она пригласила его к нам после возвращения.
— И правильно сделала, — невозмутимо заметил я. — Кстати, мы ведь тоже собирались поехать в наше поместье, а ты словно забыла об этом.
— Я передумала, — быстро сказала она. — Это был каприз, не более того. Мне и так хорошо.
— Послушай, если у тебя так быстро меняется настроение в последнее время, то ты, наверное, беременна? Хотя это маловероятно: я всегда так соблюдаю осторожность…
Она как-то странно на меня посмотрела и спросила:
— А что ты делаешь сегодня вечером?
Этот вопрос вертелся у нее на языке с того момента, как я вошел в дом, но задать его она решила только сейчас. Я как можно равнодушнее ответил, что никаких дел на вечер у меня нет, и я буду дома. Тогда она предложила поиграть в шахматы, но играла так небрежно, что проигрывала одну партию за другой. Мысли ее были далеко, она машинально переставляла фигуры. Наконец она не выдержала, смахнула шахматы с доски и сказала, что хочет пройтись по парку. Но я еще не готов был отпустить свою жертву. Я пошел вместе с нею, она успела только сорвать с крючка в прихожей шаль и спрятать ее под жакетом, думая, что я ничего не заметил. Теперь я знал: на прогулке ей станет холодно, и она вернется как бы за шалью. Что ж, за ней пойду я и окажусь в беседке первым. Она получит свое свидание.
Все именно так и произошло. Я попросил ее подождать меня и отправился в беседку. Там действительно стоял диван, ждавший нетерпеливых любовников. Через несколько минут появилась запыхавшаяся, сгорающая от желания и трепещущая от страха Одиль. Я не успел даже дотронуться до нее, как она уже принадлежала мне. А потом… Неистовость и ярость нашего слияния превзошла все предыдущие встречи. В конце концов мы оба обессилели, и Одиль с большим трудом удалось встать на ноги и одернуть платье, которое сбилось комком у нее на животе. Потом она накрыла голову и плечи шалью и сказала очень грустно:
— Теперь я тебя долго не увижу. Когда ты уезжаешь в Реймс?
— Завтра. Пусть этот день принадлежит твоему мужу, в конце концов он имеет право хотя бы на это.
А я хотел получить еще одно извращенное удовольствие: сравнить Одиль-любовницу с Одиль-женой. Она же понимала, что после безумных встреч с любовником вполне может оказаться беременной, а беременность нужно как-то узаконить.
На следующее утро я послал Лаборду телеграмму с требованием вернуться в Париж и ожидать моих дальнейших указаний. После этого позвонил Одиль его голосом и попросил, чтобы она написала еще одно письмо. От руки, а не на машинке. Как залог нашего будущего свидания. Написала и отдала консьержке. Так мне не придется провести сутки совсем без нее. Она и на это согласилась!
Я решил, что Лаборд под моим руководством разыграет сцену: он будет шантажировать Одиль этим письмом, потребует за него такие деньги, которых у нее нет и не могло быть. Оскорбленная и униженная, она возненавидит его и порвет с ним. А я ее великодушно прощу. И я еще думал, что совершенно лишен воображения! Я позвонил Одиль и назначил ей свидание в Париже. Мы собирались поужинать в ресторане и потом пойти в театр. Она даже обрадовалась: ей не пришлось выдумывать предлог для того, чтобы отвезти письмо в Париж. Письмо, которое — я в этом не сомневался! — она пишет или даже уже написала.
Я совсем не думал о том, что моя авантюра приведет к таким последствиям. Я хотел только отомстить, но сам слишком втянулся в эту дьявольскую игру. Скоро, слишком скоро я убедился в том, что сам себя перехитрил: на следующий вечер в супружеской постели была даже не прежняя Одиль, позволявшая себя ласкать, а совершенно другая женщина, с трудом переносящая ласки ненавистного ей мужа. А ведь я, потеряв голову от ревности и ненависти, ласкал ее в точности так же, как накануне в беседке. Никакой реакции! Тело ее оставалось бесчувственным, то самое тело, которое извивалось под моим в судорогах экстаза. Значит, Одиль может быть такой только в беседке? Или только когда она думает, что с нею не я, а другой? Тогда тем более нужно было все это прекращать, и откладывать дальше — безумие. Но я не меньше боялся потерять последний шанс обладать новой Одиль, которую недавно узнал.
Совершенно обезумев, я не стал принимать никаких мер предосторожности. Я хотел закрепить свои права на нее. И она… она оскорбилась! Это была изнасилованная девственница, поруганная монахиня, а не моя жена. С любовником можно было позволить себе все. Мужу не оставалось вообще ничего. Это я понял еще более отчетливо, когда на следующее утро по дороге в офис заехал к Лаборду и взял у консьержки письмо Одиль.