Д. Быков― Как по маслу.
А. Жолковский― Прозрачно, как по маслу и так далее. И мне тогдашние друзья и коллеги-лингвисты американцы объясняли: «Нет-нет-нет, Америка — очень бюрократическая страна. Огромное количество бумаг, масса процедур. Всё надо писать, соблюдать, сохранять все бумажки и так далее и тому подобное». И это полная правда. И самая страшная организация в Америке для американцев — это…
Д. Быков― Налоговое ведомство.
А. Жолковский― Налоговое ведомство.
Д. Быков― Это я знаю.
А. Жолковский― Отнюдь не какие-то ФБР, ЦРУ.
Д. Быков― Конечно. Налоговое ведомство знает про вас больше гораздо.
А. Жолковский― Да, налоговое ведомство — это главное.
Д. Быков― «Моя сестра прослушала ваш курс по истории мировой новеллы. Почему этот жанр умер?» Имеется в виду, конечно, не курс, а жанр «новелла».
А. Жолковский― Сестра прослушала в Америке?
Д. Быков― Да.
А. Жолковский― Почему жанр «мировая новелла» умер?
Д. Быков― Ну, вообще умер жанр «новелла».
А. Жолковский― А разве он умер?
Д. Быков― Вы знаете, что рассказа нет сейчас.
А. Жолковский― Я знаю, Дима, что вы так замечательно умеете писать рассказы, а настаиваете…
Д. Быков― Спасибо, Алик. «А пишете зачем-то романы».
А. Жолковский― А пишете зачем-то романы. Возможно, здесь происходит та динамика, о которой…
Д. Быков― Я вам могу ответить, зачем я пишу романы.
А. Жолковский― Ну подождите, дайте я что-нибудь отвечу.
Д. Быков― Нет, это я потом, потом.
А. Жолковский― Я думаю, что так устроено в престижно-институциональном смысле, что за романы дают большие премии и как-то это признают за большую литературу, большую книгу и так далее, а за рассказом нет этого статуса. И потому невольно безнравственный писатель пишет длинно, а не коротко. Шутка, Дима.
Д. Быков― Нет, я понимаю. Только институционально? Или есть что-то в самом жанре, что его подтачивает изнутри?
А. Жолковский― Для меня не подтачивает. Есть замечательные новеллисты ещё XX века, каких я помню.
Д. Быков― Ну, например? Вот Пелевина, я помню, вы включили.
А. Жолковский― Ну, Пелевин из русских писателей — несомненно, да. Я думал почему-то… Испанец…
Д. Быков― Перес-Реверте?
А. Жолковский― Нет-нет. Автор «Blow-Up».
Д. Быков― Господи боже мой!.. Кортасар?
А. Жолковский― Кортасар! Замечательнейший новеллист. Мы в XX веке…
Д. Быков― Алик, правда замечательный новеллист?
А. Жолковский― По-моему, да. Я просто XXI век уже не так хорошо знаю, и поэтому не берусь говорить.
Д. Быков― Нет, подождите…
А. Жолковский― И вообще всякого рода слова — «конец романа», «конец рассказа» — это такие модные мемы, которым не надо особенно доверять. Объявили вдруг конец романа!
Д. Быков― Про Кортасара — это отдельная тема. Нет, роман живёхонек, с романом всё хорошо.
А. Жолковский― А сколько кричали «конец романа»?
Д. Быков― Мне просто кажется, что хороший рассказ труднее написать, чем хороший роман.
А. Жолковский― Вот и старайтесь.
Д. Быков― На маленьком пятачке крайне сложно это сделать.
А. Жолковский― Правильно. Ну да, труднее. «Писать трудно, брат», да?
Д. Быков― Да, «difficile à écrire».
А. Жолковский― Я не знаю. Они ведь были «серапионы». Они, наверное, по-немецки это думали?
Д. Быков― Нет, они это выдумали вообще.
А. Жолковский― Выдумали, да? Не то что кто-то сказал у Гофмана, нет?
Д. Быков― Нет, по-моему, они это выдумали, да.
А. Жолковский― «Писать трудно, брат». Ну, трудно. Вот и хорошо.
Д. Быков― «Как относился Солженицын к вашей версии о том, что Ленин — это Бендер?» Ну, имеется в виду…
А. Жолковский― Солженицын не дожил до этой моей версии.
Д. Быков― Он не читал эту публикацию?
А. Жолковский― Ну, эта публикация создана где-то в последние десять лет, а не раньше.
Д. Быков― А, то есть он просто не знал?