Может быть, сложатся иначе обстоятельства. Может быть, когда-то, когда изменится или статус Крыма, или идеология России, или отношения России и Украины, может быть, всё будет иначе. Может быть, я туда поеду, потому что для меня невыносима мысль о том, что я больше Крыма не увижу. Понимаете, мне легче с ума сойти. Но сейчас — нет. Владлен, если вы этого не понимаете, что же я могу сделать? Помните, как говорил Карлсон: „Мне очень жаль, что вы этого не понимаете“. Ну, не все же быть понятливыми.
„На одном из форумов с удивлением обнаружил многочисленные мнения о том, что „Сто лет одиночества“ — пустая книга“. Максим Викторович, не всегда многочисленность означает правоту, в третий раз повторю. „Можете ли вы доказать, что книга великая?“ Конечно, могу.
Эта книга создала новую литературную территорию, она создала матрицу Латинской Америки в литературе. Она, конечно, стоит и на плечах у Хуана Рульфо, и, конечно, у Борхеса, хотя в меньшей степени, и, может быть… Да вся латиноамериканская литературе, даже Кортасар, начавший раньше Маркеса, вся латиноамериканская литература подготовила появление этого шедевра. Только использование ноу-хау Салтыкова-Щедрина, я в этом абсолютно уверен — написание истории одного города, которая вбирает в себя все мифы, — только это позволило Маркесу создать книгу, которая нанесла небывалую ещё территорию на литературную карту мира. И потом, конечно, напряжение невероятное, невероятное стилистическое напряжение.
Вот вопрос о Гирине: „Видели ли вы таких абсолютно здравых людей? Или это авторская фантазия?“ Гирин — это герой „Лезвия бритвы“. Он действительно очень здравомыслящий человек. Он, как и многие советские люди, верит в силу рассудка настолько, что даже красоту объясняет рациональностью. Помните, там Гирин произносит такой монолог: „Загнутые ресницы мы считаем красивыми, потому что загнутые лучше предохраняют от снега“. Ну, это всё равно, что теория Чернышевского, „Прекрасное есть жизнь“: „Рассвет красив, а закат некрасив“. — „Почему?“ — „Потому что жизнь — витальная сила“. Я огрубляю, конечно. Что касается Гирина: я встречал таких людей. И я думаю, что сам Ефремов в огромной степени был одним из таких людей.
Меня тут спрашивают: „Что хорошего в духе Пруса почитать про Древний Египет?“ Про Египет — не назову. Но в духе Пруса — это „Таис Афинская“ Ефремова. Там такая же замечательная экзотика, эротика, всякие интеллектуальные замечательные не скажу, что потуги, а намерения. Конечно, сочетание бурного эроса и философии в „Таис Афинской“ дурновкусно, но это такой нормальный роман Серебряного века, на которых, собственно, Ефремов и был воспитан.
Понимаете, как? Конечно, в рассуждениях Гирина есть своя пошлятина, но дело в том, что человек-то он обаятельный, обаятельна его жертвенность, альтруизм, сила. Он — воплощение лучших черт идеального советского человека. Таким был и Ефремов, великий наш палеоархеолог, крупный мыслитель, замечательный стилист. Вот уж тут слово „стилист“ произношу без отвращения.
„Думали ли вы о продолжении „ЖД“?“ Нет, конечно. Там только жизнь может…
„Для меня самым сильным нашим фильмом о войне является „Они сражались за Родину“ — фильм, после которого войну будешь гнать от себя и от страны всеми силами. Почему он не становится главным фильмом на наших экранах?“
Мне как раз он не кажется лучшим фильмом ни Бондарчука, ни о войне. Ну, уж если у нас такой фильм, как „Иди и смотри“, не отгоняет всякие мысли о войне, то о чём мы говорим? Понимаете, вот после „Иди и смотри“ в России всё равно есть люди, которые кричат „Heil Hitler!“, которые кричат «14/88» — после того, как им показали, как людей заживо жгут в белорусских деревнях. Я всегда считал, что это фильм за гранью искусства. Он невозможен. Это действительно ниже всякого пояса. Но ничего не поделаешь, Климов вместе с Адамовичем считали, что тогдашнего человека иначе не пробьёшь.
Я вам должен сказать, что когда пошёл на этот фильм впервые (в „Звёздном“, как сейчас помню), я увидел, как туда входит весёлая пьяная компания тогдашних гопников, их довольно много было. Они пиво пили, девок тискали, друг друга лапали, выкрикивали что-то. Я видел, какими они выходили с этого фильма: они были просто ударены, действительно ушиблены.
Я никому не посоветую. Когда меня мои дети спрашивают (мои собственные или мои школьники), советую ли я им смотреть „Иди и смотри“ — нет, не советую! Потому что я помню свою реакцию на картину. А есть люди, которых иначе не пробьёшь. Так что вот этот фильм я бы порекомендовал. Фильм Бондарчука, конечно, на этом фоне слишком советский и слишком пафосный.