Думаю, что одна из самых главных трагедий русского Серебряного века — трагедия непонимания — то, что Блок, например, вообще не оценил Сашу Чёрного, не заметил его. Вот Маяковского, который из него вырос, он заметил, Гейне, который был его как бы предыдущей инкарнацией, он любил. Помните: «Весь день читал Любе Гейне по-немецки — и помолодел», — в дневнике он пишет. Он любил Гейне. А вот мимо Саши Чёрного он прошёл, для него это была пошлость.
А мне кажется, что Саша Чёрный — это крупнейший русский поэт начала века. Но меня, конечно, Лукьянова очень сильно в этом смогла убедить, потому что для неё Саша Чёрный был просто любимым поэтом, и она просто разъяснила мне, как это хорошо. Для меня это тоже как-то происходило, проходило по разряду крепкого второго ряда. Потом я понял, что такое Саша Чёрный. Вот то, что наша нелюбовь к иронии иногда бывает слишком ироничной и слишком насмешливой — это да, действительно. Потому что ирония может порождать великую лирику, но это должна быть трагическая ирония Гейне, а не ирония Минаева. Хотя и Минаев тоже был человек одарённый.
«Мне показалось, вы в снисходительном тоне высказались о творчестве Коваля».
Вам показалось. Я Коваля знал, считаю его крупнейшим писателем поколения, и не только писателем. Коваль был феноменально одарённым: он был и художником, он был и автором-исполнителем, и композитором, и гитаристом замечательным. Но прежде всего он был, конечно, выдающимся прозаиком. И это трагедия, что ему пришлось реализовываться в детской литературе. Юрий Казаков, прочитав его рассказы, сказал: «Это прекрасно, но вас печатать не будут никогда. Вот пишите детскую прозу». И он стал писать детскую.
Хотя «Самая лёгкая лодка в мире» — это я помню, когда она печаталась в «Пионере». И как раз тоже я помню, что мы с Лукьяновой одновременно её читали, потому что сколько нам было — мне 14, допустим, ей 12 — для нас это было просто потрясающим опытом чтения, потрясающим совпадением с автором по большинству пунктов. Я и сейчас всем рекомендую, не только детям — я рекомендую «Самую лёгкую лодку».
Я меньше люблю «Суер-Выер», вы правы, потому что «Суер-Выер», мне кажется, такая вещь (как-то вообще с гротеском, с абсурдом у меня труднее складываются отношения) — она такая не структурированная, несколько рыхлая, многословная и многослойная, как-то распадается. А вот совершенно гениальная вещь, на мой взгляд, — это «Лодка», и конечно, его рассказы, и конечно, его воспоминания о Шергине и всё, что он написал вообще о Шергине. Кстати, он очень дружил с Тарковским. Вообще он был человек такого достаточно изысканного круга общения. Да, он, конечно, маскировался под детского автора.
«Однажды на «Дожде» вы сказали, — хороший вопрос, — что поколение тех, кому сейчас около 18, даст стране культурный взрыв. Я и многие мои друзья жаждут творческого самовыражения, возможности собираться и общаться, выдвигать и продвигать идеи, добиваться успеха, творить — словом, нового Серебряного века. Многие и пытаются что-то сделать, но кажется, что нынешнее информационное, культурное и какое ещё хотите пространство в России закупорено, задушено, да ещё и покрыто плотным слоем спрессованной пыли. Кажется, что путей для творческой реализации мало, и они противоречивы».
Нет, они не противоречивы, и их немало. Только надо помнить две вещи. Первая вещь — вам не нужно пытаться легализоваться и реализовать себя в легальном поле. Вертикальные лифты в России устроены так, что в этот лифт сейчас можно войти только на четвереньках, а потом уже можно и не распрямиться. Помните о Харабарове и Панкратове, которые, в общем, всё-таки были люди с некоторой творческой потенцией.
Что касается способов этой реализации, помните вторую вещь, главную: нельзя собираться, чтобы собираться; собираться надо вокруг конкретного дела. Таким конкретным делом может быть постановка спектакля, выпуск журнала. Есть разные формы малых дел, которые я не очень люблю, но я склонен это уважать. Всякое движение «ба-де», вот эта помощь старикам — тоже я не люблю, это так натужно, но с другой стороны, это так полезно иногда бывает, так необходимо.
Да, иногда этим занимаются люди, которые мне не очень нравятся, а иногда люди, которые ужасно нравятся. Например, долгое время я работал с гениальным редактором Юлией Бредун, и то, что она в этом участвовала… Простите, Юля, что я это озвучиваю. Простите, рыжий друг, я знаю, что вы это прячете старательно, но иногда можно и назвать. Это тоже форма реализации, от которой к тому же лучше становится старикам.