«Что было в выброшенной за борт корзине?»
Понятия не имею. Не уверен. Не знаю. Мы не должны этого знать. Как и не должны мы знать, что там в коробочке у человечка… у китайца в замечательном фильме «Дневная красавица».
«В последней лекции вы отметили, что Пелевин не пророк, поскольку не предоставляет нам картину будущего, а рисует только настоящее. Но ведь «S.N.U.F.F.» или «Любовь к трём цукербринам» — как раз там нарисовано будущее, пусть и уродливое и искажённое».
Нет, это не будущее. Это экстраполяция. Это развитие совершенно рациональное, доведение до абсурда того, что есть уже сейчас. В будущем есть элемент принципиальной новизны. Когда-то Кабаков сказал о «Невозвращенце»: «Это не предсказание, а это интерполяция, это попытка развить то, что уже есть, что уже заложено сейчас».
«Вопрос о новом «Поттере». Почему именно пьеса в соавторстве? Почему не роман?»
Да знаете, мне кажется, потому что… Сейчас нащупаю важное определение. Ну, не ради денег, конечно. Понимаете, денег она уже заработала много. А потому что пьеса — это более прямое действие, это уже прямо в голову, прямо в зрителя. Когда читаешь прозу, её ещё надо осмыслить. Визуальное искусство — это прямой удар, выстрел. И мне кажется, что в этой пьесе очень многие вещи, особенно касающиеся отношений с детьми, — это её прямая тревога, это её стремление бить в набат, проговаривать вслух, почти публицистически. Диалог Поттера с Дамблдором, когда Дамблдор там говорит: «Я только памяти краска», — вот это такой современный аналог гефсиманского диалога: «Пусть будет Твоя воля». И этот знаменитый крик на кресте, самый страшный: «Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?» Вот это есть в «Поттере». Эта родительская трагедия для неё сейчас на первом месте. Она же вообще пишет о том, что с ней происходит. Она пишет такую своего рода автобиографию. И это делает её книгу великой.
«Назовите кого-то похожего на вас в англоязычном пространстве».
Если вы имеете в виду лекции и публичные какие-то эфиры — ну, Стивен Фрай делает что-то подобное. Хотя трудно сказать… Писателя англоязычного, похожего на меня, мне назвать ещё труднее. Ну, из тех, кого я знаю, всё-таки, наверное… Нет, так высоко я не заглядываю. Делилло — это как-то слишком, знаете, понтово. Ну, из того, что мне ближе всего… Ну, Капоте — это вообще лучший писатель, когда-либо родившийся. Вот дневники Джона Чивера когда-то на меня произвели наибольшее впечатление, даже не проза его. У него хорошая проза — рассказы лучше, чем романы. Но его дневники, пожалуй, я читал как исповедь личную — правда, с той разницей, что я не алкоголик, а трудоголик. Но это, как известно, вещи довольно похожие.
«Составьте план работы для пятнадцатилетнего подростка, желающего заниматься русской классической литературой. Хочу попробовать учиться с нуля. Начал с Лермонтова. Хочу продолжить разбором Пушкина. Подкорректируйте и посоветуйте».
Ну, я думаю, что начать всё-таки следовало бы с Державина, такое есть у меня подозрение. Я не собираюсь намечать для вас программу. Мне кажется, что вам надо сделать ровно одно: найдите в русской литературе автора, который вам наиболее близок, и систематически его изучайте. А историю литературы вы будете изучать потом, как говорил Искандер, «обчитывая пространство» вокруг любимого текста.
«Верно ли я понимаю песню Высоцкого «Лукоморья больше нет»? Это странное пророчество о грядущем развале Советского Союза и наступлении эпохи великого упрощения и распада. А что выходит? Жлобы?»
Ну, это не распад Советского Союза, это распад русской культуры, оказавшейся под властью этих жлобов.
«После лекции «Эмигрант как психологический тип» отыскал на барахолке роман Лобаса «Жёлтые короли» о нью-йоркских таксистах. Читали ли вы этот роман?»
Да, он печатался в «Новом мире». Конечно, читал. Хорошая книга. Хотя книга Лобаса о Достоевском, двухтомник «Достоевский в жизни» (как «Пушкин в жизни» Вересаева), мне кажется более интересной. Но «Жёлтые короли» — это не роман, а это хорошая документальная, мемуарная книга об эмигрантском опыте, очень ценная.
«Какие книги, на ваш взгляд, лучше всего описывают время 1985–1993 годов? — однозначно «Время ночь» Петрушевской. — Мне кажется, это Луцик, Саморядов и Виктор Пелевин».
Луцик и Саморядов — безусловно. Но они описывают не это время, они описывают русский национальный характер, вне зависимости от времени. Пелевин тоже не описывает это время. Пелевин — замечательный хронист последних лет советской эпохи. Ну, можно сказать, что начало эпохи постсоветской замечательно описано в «Generation «П», но всё-таки это такая социальная сатира. Если вас интересует дух времени, точность, то это вы найдёте главным образом у Петрушевской и, как ни странно, в романе Сорокина «Сердца четырёх». Я не большой фанат этой книги, но по духу своему она очень близка к тому, что происходило тогда.