Д. Драгунский ― Ты знаешь, нет. Потому что я могу сказать в данном случае очень просто, что вот эта Адальберта фон Мерзебург — это я.
Д. Быков ― Ну, плохой мальчик. Помнишь, у тебя был злой мальчик, такой тип?
Д. Драгунский ― Помню. А вот это злая девочка.
Д. Быков ― Это плохая девочка.
Д. Драгунский ― Она плохая девочка, она никудышная девочка, хотя мне её жалко до слёз. Мне её жалко до слёз так же, как мне бывало жалко самого себя, когда я в детстве делал какую-то отменную пакость.
Д. Быков ― Ну, плохих всегда жалко. Я вот пришёл недавно к выводу, что добрых не жалко, им их так хорошо. Жалко плохих, потому что они сталкиваются всегда с чем-то более плохим, чем они. Про это собственно роман, да? Плохая девочка, которая столкнулась с плохими, с ужасными обстоятельствами и поняла всю меру своей, в общем, беспомощности. Но мне одна действительно чрезвычайно умная женщина сказала, что этот роман мизогинический и антиженский. Это есть там или нет?
Д. Драгунский ― Нет. Это уже как получилось. Я не думаю…
Д. Быков ― Понимаешь, феминистки же всегда ждут способа оскорбиться — точно так же, как и националисты.
Д. Драгунский ― Феминистки всегда найдут…
Д. Быков ― К чему прикопаться.
Д. Драгунский ― Понимаешь, про женщин — мизогинический, без женщин — тоже мизогинический. Но если феминистка, разумная женщина прочитала романа, то мне это уже приятно.
Д. Быков ― Конечно, это приятно. Всегда, когда безумная или умная женщина читает… Мы для них же в конечном итоге работает. Но я не могу тебя не спросить, как ты рисуешь себе читателя этой очень странной книги, очень странной по эмоции, потому что в ней главная эмоция — это такая, я бы сказал, обречённость всё-таки.
Д. Драгунский ― Да.
Д. Быков ― Как ты себе рисуешь этого читателя?
Д. Драгунский ― Я себе рисую этого читателя в виде чувствующей эту обречённость женщины примерно 25–65 лет.
Д. Быков ― Хороший диапазон. Всё-таки 1 сентября заканчивается. С каким чувством ты обычно шёл в школу?
Д. Драгунский ― С двойственным чувством. С одной стороны, мне было, так сказать, страшновато, хотелось дальше бегать по травке. А с другой стороны, в мои времена школа была единственным светлым пятном в безрадостной Москве. Это был клуб, это была тусовка (хотя такого слова тогда не было), это было веселье, было много народу. И в городе, в котором в 7 часов закрывались все магазины и пустели улицы, школа, в которой, прости меня, даже какой-то кружок по моделированию самолётов…
Д. Быков ― Да-да-да! Светская жизнь, остров светской жизни. Я это хорошо помню, да.
Д. Драгунский ― Это был островок светской жизни. И я это обожал.
Д. Быков ― Вот хороший вопрос пришёл сразу же на почту: «Почему так мало написал ваш отец?» Имеется в виду, что… Конечно, Виктор Юзефович был большим писателем, и мы все это знаем. У нас есть общий любимый рассказ — «Рабочие дробят камень». А почему всё-таки, кроме «Денискиных рассказов», он сделал всего две взрослые повести и так мало по-настоящему, ну, два тома набегает?
Д. Драгунский ― Два тома или, если честно, один очень большой. Понимаешь, в чём дело? Почему? Потому что он очень поздно начал писать. И он рано умер. Вот и всё. Прости меня, пожалуйста, он начал писать, когда ему было, условно говоря, 48 лет…
Д. Быков ― Где-то так, да.
Д. Драгунский ― А умер он, когда ему было 58. У него было 10 лет. А последний год он болел, у него была тяжелейшая гипертония, он не мог работать. То есть творческая жизнь, так сказать, писательская жизнь была очень короткой.
Д. Быков ― Тут очень хороший тоже вопрос, тебя касающийся: «Не жалко ли вам, что вы 20 лет потратили на историю и политологию?» — спрашивает Вадим.
Д. Драгунский ― Отвечаю. Жалость — это категория энтомологическая. Жалко у пчёлки — сами знаете где.
Д. Быков ― Но это было полезное время?
Д. Драгунский ― Да, конечно. Я многое научился понимать, просто такие конкретные вещи, которые важные.
Д. Быков ― Я помню, у тебя был соавтор и приятель… Сейчас я точно фамилии не вспомню. Вот этот человек, который разработал потом концепцию «Остров Россия».