Что касается лекции, то тема её сегодня предопределена тем, что вчера исполнилось 80 лет Александру Семёновичу Кушнеру. Я его поздравил. И поздравляю ещё раз. И все с невероятным единомыслием, очень для меня приятным, потому что Кушнера я люблю, попросили лекцию о нём. Эта тема не так очевидна, не так проста, как кажется. Вообще, о Кушнере очень трудно говорить банальности, тем более сам он в интервью старается отвечать максимально общо, говоря в основном цитатами из себя или современников. Но поскольку у меня было с ним (и бог даст, будет ещё) много довольно откровенных и важных разговоров, и многие пугающе резкие и важные тоже для меня мысли я услышал впервые от него — в частности, мысль о том, что, возможно, проект «Человечество» не состоялся, — мне представляется важным поговорить о Кушнере в таком довольно нестандартном ключе: рассматривать его не как счастливого и ровного поэта, а как поэта по преимуществу трагического, как такую важную альтернативу Бродскому. Не то чтобы Бродский трагичен, а Кушнер счастлив — нет, Кушнер трагичен по-другому. И вот это меня интересует гораздо больше.
Ну что ж, начинаем отвечать на вопросы, которых почему-то в этот раз гораздо больше о кинематографе, нежели о литературе. Но, с другой стороны, может быть, в этом есть своего рода тенденция — визуальные искусства начинают отвоёвывать у слова лидирующее значение. И нам есть о чём в этом смысле поспорить.
«Фильм Киры Муратовой «Короткие встречи» был незаслуженно положен на полку, — а какой был заслуженно положен на полку, хотелось бы мне знать? — Любовный треугольник не мог так разозлить советскую власть. Что же Муратова рассказала на самом деле?»
Видите ли, эта картина Муратовой, во-первых, вызывающе оригинальна в формальном отношении. После двух совершенно соцреалистических фильмов, где, в общем, собственно муратовской была только очень живая и неожиданно бытовая интонация героев (я имею в виду «У крутого яра» и «Наш честный хлеб», снятый совместно с мужем), она сняла картину вызывающе новую в отношении формальном, вызывающе авангардную. Там ещё есть некоторое такое шестидесятничество: скажем, когда герой пишет дату следующей встречи на стене — и тут же камера переносится туда. Ну, это шестидесятнический такой наивный советский авангард. Нет, она вызывающе нова именно потому, что она вызывающе бессюжетна.
Вот они с Жуховицким написали такой сценарий, в котором есть цепочка эпизодов, а внятной фабулы нет. И картина, кстати, не была положена на полку, она третьей-то категорией и вышла. Просто тогда у Высоцкого легли на полку два фильма, которые могли бы сделать ему действительно всероссийское имя. С одной стороны, гениальный и полностью запрещённый фильм Полоки «Интервенция». Я как раз только что встречался с Марленом Хуциевым, который так там неподражаемо сыграл вот этого интервента, генерала-адмирала. Конечно, эта картина была непроходима ни при каких обстоятельствах в силу своей совершенно революционной эстетики. Фильм Муратовой получил третью прокатную категорию и неслышно третьим экраном прошёл.
Но авангардным и вызывающим в нём было именно то, что массам будем не понятно, зритель не поймёт, про что. На самом деле очень понятно, про что картина — картина о некоммуникабельности. Причём эта некоммуникабельность не просто личная, любовная (как было, скажем, чаще всего у Антониони), а это такая глобальная социальная некоммуникабельность. Там разные люди, люди из разных социальных и культурных слоёв в принципе не способны понять и услышать друг друга.
Вот эта девочка, которую сыграла Русланова, она совершенно чужая для интеллигентной и при этом карьерной обкомовской женщины, которую так точно сыграла Муратова. Саму Муратову не понимают люди, к которым она обращается: «Товарищи! Дорогие мои товарищи! Дорогие вы мои товарищи!» Помните начало картины? Знаменитые муратовские оперные повторы, с которых начинается фильм. И там девочка есть одна, такая хорошенькая, но видно — колючая, ершистая, как тогда говорили, которая говорит: «Вот стала я к вам ходить, стали вы мне давать книжки — и я от своих отпала, а к вам не пристала». Вот это и есть картина об обществе, в котором никто никого не хочет понимать.
И «Короткие встречи» — это метафора не просто некоммуникабельности двух главных героев, а это полная невозможность пересечься в пространстве, невозможность понять друг друга у людей, которые принадлежат к разным социальным слоям. Вот это общество распалось, оно не имеет никакого монолита, никаких общих ценностей. Вот об этом была картина. Ну, это я её так понял. Система, как всегда, её унюхала, а не поняла. Вот у этой системы головного мозга не было, но очень хорошо работал спинной, то есть чутьё у неё было развито замечательно — и благодаря этому картина легла на полку. Ну, не совсем на полку. Она существовала, её можно было посмотреть, но по-настоящему легально она, конечно, вернулась в 1987 году, когда мы все и поспешили её смотреть. Нам было уже совершенно понятно, про что она.