Во-первых, я думаю, что это не её дело совершенно, кого он там любил. Он перед ней не отчитывался. Не надо лезть своими критическими руками в личную жизнь писателя. Мне кажется, что Пелевин в любом случае заслуживает, чтобы о нём говорили с уважением. Моя подробная статья про новую книжку, которая называется «Продукт», вышла в «Новой», выходит завтра, сегодня уже доступна будет на сайте, желающие могут с ней ознакомиться. Ничего более серьёзного и более основательного я к этому разбору добавлять не буду.
Что касается любовной линии у Пелевина, то я уже много раз говорил, что самая убедительная любовь, которая у него изложена, — это любовь между Затворником и Одноглазкой, крысой, любовь цыплёнка и крысы, потому что это любовь, построенная на общем изгойстве: она чужая среди крыс, он чужой среди цыплят, они оба самые умные. Вот это настоящая любовь.
И знаете, я за годы жизни долгой пришёл к выводу, что всё-таки в любви, наверное, основой является высокая степень эмпатии. А высокая степень эмпатии тесно связана с интеллектом, ничего не поделаешь. Умён тот, кто может себе представить чужое состояние, вот так мне кажется. Отсюда эта вечная моя уверенность, что медалисты должны спать с медалистами, а олимпиадники — с олимпиадниками. Я всегда поощряю к дружбе во всяком случае, к взаимопониманию, к любви именно самых умных.
Мне кажется, что вот эта знаменитая глупость «Квартирант и Фёкла на диване. // О, какой торжественный момент!» — ну, ясно же, что Саша Чёрный издевается над этим. «Ты — народ, а я — интеллигент, — // Говорит он ей среди лобзаний». Мне кажется, что здесь возникает та самая ситуация «Коротких встреч» — социальной и интеллектуальной некоммуникабельности. Я верю в то, что самый прочный роман, как сказала когда-то Мария Васильевна Розанова, производственный, потому что их роман с Синявским был именно романом интеллектуально близких людей.
Мне кажется, что близость профессиональная и интеллектуальная способна заместить собою совершенно не рассуждающую, часто хаотическую и часто очень коротко живущую плотскую страсть. Меня всегда, наоборот, как-то в женщине больше всего возбуждал именно ум, возбуждало желание как-то сравняться, ну, желание диалога. «И вслед за тем шагнёт с порога, // Ища на свете диалога», — как у Слепаковой. Вот человек ищет диалога, ничего не поделаешь.
Кстати говоря, в этом же аспекте решена любовь, наверное, в последней по-настоящему удачной книге Пелевина — тоже спорной, но местами очень удачной. Я имею в виду лису вот эту, «Священную книгу оборотня», потому что в этой сцене, где они доят эту корову российскую, которая доится нефтью, там он достигал действительно настоящего ужаса, которым и не пахнет в последующих сочинениях.
«О чём фильм «Малхолланд Драйв»? Смотрел дважды и ничего не понял».
Ну а кто вам сказал, Слава, что надо его понимать? Понимать совершенно необязательно. Видите ли, тут Линч… Конечно, про него должна бы рассказывать Настя Яценко, хорошая моя ученица и большой по нему специалист. У нас была, кстати, её лекция в «Прямой речи», довольно занятная.
Понимаете, особенность Линча в том, что как режиссёр он же тоже фабулы не создаёт, он создаёт среды — как Россия, которая производит не продукты, а среды. Он создаёт такие хронотопы. Вот «Твин Пикс» — самое знаменитое его создание — это развитие идей «Синего бархата», в котором он исследовал тайный ад провинциального города. Ну, помните это ухо в траве? «Blue Velvet» — это как раз очень наглядная картина. Он такой хронотоп викторианской Англии, создал в человеке слона. «Человек-слон» — самая понятная его картина, это повесть о человеческом достоинстве. Он создаёт эти мифологии отдельных мест. В частности, «Твин Пикс» — это мифология провинции. «Малхолланд Драйв» — это действительно мифология Голливуда со всем, что там намешано, и вообще мифология американского Запада.
Обратите внимание на эти замечательные сцены на ранчо. Запад — там же много мрачных легенд. Запад — интересное место, потому что когда-то он был местом бешеных стычек, стремительных карьер, золотых состояний, которые делали стремительно. А сейчас (вот я как раз на Запад еду) он прошёл уже стадию бешеного гедонизма такого, и сейчас он живёт в основном, как ни странно, исторической памятью о великом Голливуде, о вестерновской культуре. Вот это то, что у Тарантино в последней картине так наглядно показано. Это край легенд. А что он может предъявить сейчас? В основном Силиконовую долину. Поэтому мне кажется, что «Малхолланд Драйв» — это как бы фильм страшной памяти, фильм призраков, которые врываются в современность и разрывают её.