Мой любимый там эпизод, конечно, в самом начале, где двое сидят в кафе и герой рассказывает о своём страшном сне: «Мне снилось, что мы сидим в этом же кафе. А потом мы пошли за угол и там увидели нечто ужасное. Не помню, что это было, но это было нечто ужасное». А друг ему говорит: «Ну пойдём за угол, посмотрим. Там не может быть ничего». — «Нет, я не могу, я боюсь. Мы не пойдём». И так страшно становится, когда они идут за угол! И там действительно нечто ужасное (хочу отспойлерить этот эпизод).
Я вообще считаю, что у Линча самые удачные вещи всегда в завязке. Развязок, выходов из сюжета он делать совершенно не умеет и, может быть, не хочет. Помните, в любимом моём фильме, наверное, «Внутренняя империя» эту гениальную соседку, которая приходит в самом начале и говорит: «Мальчик пошёл погулять, вышел на площадь, но это не была площадь». Ну, как там, я дословно не помню. Но весь монолог соседки и весь диалог с ней — он абсолютно гениален. И потом она добавляет: «Я люблю знакомиться с соседями. Нужно знать людей». Вот Линч создаёт такие атмосферы.
Точно так же, как атмосферу, скажем, в «Огонь, пойдём со мной», он создал действительно атмосферу совершенно абсурдную, вот такую цээрушную; показал таинственного агента Купера гораздо подробнее, чем в основном сериале, и страшный абсурдный мир, окружающий его, дело закодированной синей розы. Художнику необязательно рассказывать историю, художник иногда создаёт мир. Как сумел он создать мир такой доброй провинциальной Америки в совершенно наивном, на мой взгляд, но бесконечно трогательном фильме «Straight Story» («Простая история»). Это тоже Линч, понимаете. И, может быть, даже ещё более известный Линч, более интересный.
«Ваша попытка на «Дожде» вывести образ среднестатистического «эмигранта» сродни попытке создать рецепт приготовления среднего сэндвича от среднего «заграничного» ресторана. Нет такого ресторана. Эмиграция — это шанс прожить ещё одну жизнь. И вообще-то это странная задача — составить социо-психологический «портрет» русскоязычного иммигранта, — во-первых, эмигранта, а не иммигранта. Ну, это бог с ним, это как вам хочется. — Объективный фактор, позволяющий оценить процесс иммиграции, — это статистика уехавших из России. Попытайтесь, Дмитрий Львович, стартовать с этих позиций».
Спасибо за совет — непрошенный, но тем более трогательный. Понимаете, я же говорю не о едином эмигранте, я говорю о тех вещах, с которыми все эмигранты, и прежде всего внутренние (что было в этой лекции подчёркнуто), соприкасаются неизбежно. Все эмигранты разные, никто не пытается нарисовать портрет среднего эмигранта, но у всех эмигрантов есть общие обстоятельства, о которых эта лекция и рассказывает. Каждый с этими тремя вызовами, с этими тремя обстоятельствами борется по-своему. Я их не буду перечислять, лекция лежит в открытом доступе, вы можете ознакомиться с ней не в пристрастном и, на мой взгляд, недобросовестном пересказе одной англичанки по фамилии Кокрэлл, а в совершенно конкретном виде. Там нет тех ошибок, которые мне приписаны, там нет тех обобщений. Всегда вообще лучше знакомиться с лекцией, когда она выложена в эфир. Просто посмотрите, ну потратьте час вашего времени — и от многих, мне кажется, ваших заблуждений вы избавитесь.
«Вы говорили, что полемика между Солженицыным и Сахаровым состоялась в начале семидесятых. О чём они спорили? Кто был прав?»
Ну, там по трём пунктам в основном была эта полемика. Первый: Солженицын тогда стоял на позициях смирения и самоограничения, а Сахаров — всё-таки на позициях борьбы. Солженицын стоял на позициях… У Солженицына всё скромнее — неучастие. Для Сахарова есть активный гражданский процесс; для него жить не по лжи — недостаточно. Второе: Солженицын стоит на позициях неприязни, а временами ненависти к образованщине, а для Сахарова интеллигенция — это высшее состояние народа, не просто часть народа, а лучшая его часть и главный плодоносный, плодородный слой, который есть в стране. Ну и, наконец, для Сахарова существует перспектива конвергенции, а для Солженицына Запад — это абсолютно враждебное начало, он западников не любит.
Тогда ещё, в 1972 году, когда писался сборник «Из-под глыб», он не был таким ярым традиционалистом, как впоследствии (времён статьи «Наши плюралисты», уже совершенно оголтелой), но он был человек явно националистической, почвенной и корневой ориентации. Ничего дурного в этом нет. Сахаров был не то чтобы опять-таки западник, а он верил в необходимость сближения, конвергенции. Для Солженицына, как мы видим из «Письма вождям [Советского Союза]», это совершенно неприемлемая перспектива. Главную опасность он видел всё-таки в Китае, но и Запад представлялся ему скорее разрушительной тенденцией. И он был солидарен с Зиновьевым, который тогда заговорил о западнизме. Так что здесь они тоже расходились довольно резко.