Идёт мужик, у него в сумке что-то шуршит. «Простите, что у вас там?» — женщина его останавливает с собакой. Он говорит: «Да это шуршавчики». Он идёт дальше, девочка навстречу: «Дядя, дядя! Что у тебя шуршит?» — «Шуршавчики». Проходит дальше. И наконец его останавливает милиционер и говорит: «Что это у вас шуршит, гражданин?» — «Это шуршавчики». — «Предъявите!» Он открывает портфель — и что бы вы думали? — там действительно шуршавчики! По-моему, это прекрасно.
«Почему вы выступаете в Еврейском культурном центре, а не в Русском культурном центре? Лизавета Смердящая, хасидка».
Смешной псевдоним. Лиза, выступаю там потому, что там есть… Хотя сейчас выступаю всё больше, честно говоря, в помещении «Прямой речи» на Ермолаевском, потому что удобнее и ближе. Выступаю там, где есть недорогая аренда, где не вся сумма, вырученная за билеты, уйдёт на погашение этой аренды. Еврейский культурный центр по-доброму, очень уважительно отнёсся к лекторию «Прямая речь», предоставив нам свой прекрасный зал на Герцена, 47… то есть не на Герцена, а теперь уже на Большой Никитской, рядом с ЦДЛ. И я очень благодарен этому залу.
Если мне другой культурный центр… Я, правда, не знаю, какой из русских культурных центров вы имеете в виду. Но если это будет, скажем, Культурный центр эмигрантской литературы на Таганке, я с удовольствием буду выступать и там (если только опять-таки аренда не съест весь наш заработок). Я открыт разным предложениям. А если вас интересует, еврей ли я, то честно скажу: ваш вопрос неоригинален.
«Капоте писал, исключительно лёжа в постели, — неправда. — Стивен Кинг ежедневно по пробуждении пишет 2000 слов. Вы часто упоминаете, что раскладываете пасьянс, раздумывая над статьёй. Как пишете вы?»
В общем, всё прозаично: я пишу на Libretto Toshiba, на маленьком удобном компьютере, к которому подключена внешняя клавиатура. Надеюсь, что это не product placement. Пишу за столом. Я люблю, чтобы стол стоял как-то лицом к окну, чтобы я сидел лицом к окну. Мне это почему-то нравится. Как говорил Твардовский: «Русский писатель любит отвлекаться». Я люблю выглянуть в окно. Люблю разложить пасьянс, когда мысль не идёт или когда я устал. Люблю сыграть в «Эрудита». В остальном я, как правило, какими-то ухищрениями не пользуюсь.
Иное дело, что замечательно сказала Агата Кристи: «Лучше всего придумывать сюжеты, когда лежишь в ванной и ешь яблоки». Сюжеты в ванной хорошо придумывать, да. А стихи хорошо придумывать под душем, это общеизвестно. А лучше всего в море думается. Я очень многие стихи, кстати, придумал, в море плавая. Например, я очень отчётливо помню, что «Крепчает ветер солоноватый, качает зеленоватый вал» — это написано как раз, когда этот зеленоватый вал непосредственно меня и качал в Одессе. А сколько уж в «Артеке» придумано, особенно ночами в артековском пресс-центре, вы себе не представляете! Ну, там вообще такое место, что палка зацветает. Благословенная земля! Как же я, если бы вы знали, мечтаю снова её увидеть, и как мне горько, что у меня это отнято…
«Просветите, в чём, по-вашему, тонкость замысла и фабулы повести «Сердца четырёх». Я там вижу одну лютую жесть».
Понимаете, skromnik, в чём дело? Лютая жесть там как раз мешает. Мне кажется, что в том и проблема этой вещи, что там жести больше, чем нужно, потому что оценить тонкость фабулы без неё очень трудно. А тонкость очень простая: люди совершают абсурдные действия во имя цели, которую мы не знаем. Мы можем её дорисовывать как угодно — и в конце нам вдруг говорят, что её нет. И это довольно новый взгляд на человеческую деятельность вообще. Таких текстов было много, но Сорокин написал один из самых интересных в этом смысле, потому что там история с этой отливкой клеща, обложенного маслом, — это, в общем, остроумно и элегантно. Другое дело, что там слишком много насилия и слишком много буквального, циничного страха, чтобы этот страх перешёл в какое-то поэтическое качество. Но всё равно «Сердца четырёх» — это интересное произведение.
«Почему вы назвали Швейка идиотом?»
Я имею в виду идиота в греческом, в высшем смысле, в моральном.
«В одной из передач вы сказали, что сороковые годы не дали ни одного значимого литератора. Но как вы объясните такое количество выдающихся музыкантов, родившихся в сороковые?»
Очень просто объясню — тем, что они реализовались в шестидесятые. Я не говорю, что сороковые не дали писателей. Я говорю именно о людях, которые в сороковые жили и работали. И общественный климат был в сороковые таков, что написать было ничего нельзя — ни в Америке, страдавшей от маккартизма, ни в Европе, страдавшей от последствий фашизма, ни в России. Мне кажется, выход из этого тупика начался со «Старика и моря». В общем, незначительная по объёму, но очень хорошо написанная вещь потому и была встречена таким восторгом. Неудачен, по-моему, послевоенный роман Фолкнера «Притча». В советской литературе, кроме «В окопах Сталинграда», не на чем взгляду отдохнуть. Существовала потаённая поэзия: Тарковский, Липкин, Оболдуев, Штейнберг, Петровы́х, но это существовало именно в подполье. А на поверхности после известного постановления, к сожалению, ничего хорошего не плавало. В шестидесятые годы — да. В сороковые годы многие люди родились, но немногие люди реализовались.