«Вспоминаю яркое впечатление от «Тихого Дона». Достоверное изображение психологии военного во время боя. Шолохов воевал или он гений перевоплощений?»
Тоже я уже отвечал на этот вопрос. Как раз мне кажется, что он силён не в сценах боя, довольно литературных, но в любом случае он всё-таки… Понимаете, он силён не там, где он изображает бой, а он силён там, где он изображает смерть и агонию или пейзаж. И того, и другого он навидался.
«Вы говорили о снятых бинарностях, изживших себя противопоставлениях. А как вы думаете, дихотомия «посвящённые/непосвящённые» ещё актуальна, особенно в аспекте восприятия искусства?»
Иван, очень хороший вопрос, но эта дихотомия в искусстве не работает. В искусстве, конечно, есть посвящённые и непосвящённые. Всё-таки нельзя доверять дуракам выносить суждение, которое может привести к закрытию фильма или к сожжению книги, это понятно. И вообще репрессии относительно искусства — это признак неразвитого сознания, потому что исправлять надо реальность первого порядка, а не второго, не бить в зеркало, не стучать по отражению.
Но если говорить о ситуации «посвящённые/непосвящённые»… Мне всегда такие термины как «посвящение», «инициация» кажутся оккультными, неадекватными и, в общем, как-то напоминают всегда Мирчу Элиаде или Эволу, и есть ощущение какой-то нечистоплотности в их применении. Посвящённые/непосвящённые, понимаете… «Отойдите [Procul este], profani! Отойдите, непосвященные!» — это, мне кажется, имеет место в суждениях об искусстве, безусловно. То есть мнение дурака не должно рассматриваться всерьёз — даже в условиях Интернета, где у всех есть мнение. А в принципе термин «посвящение» и вообще термины «посвящённые», «инициированные» мне кажутся не очень корректными. Не люблю.
«То, что нас используют… огрызок Донбасса… — пишет Михаил, — это ясно. Вопрос к вам, смотрящему со стороны: долго ли можно держать в заложниках несколько миллионов людей? Прошло два с половиной года. Плакать или смеяться? Я такого в новейшей истории не припомню. Абхазия, Осетия и Приднестровье не в счёт — там людей, как в Макеевке и Горловке».
Миша, что могу вам сказать? Не ко мне этот вопрос. Этот вопрос к вам — к людям, живущим там. И только от вас, к сожалению, это зависит. Надолго ли это? Нет, не думаю.
«Смоктуновский — признанный британцами Гамлет. Ливанов — признанный Шерлок Холмс. Почему у нас получается органично изображать их, а когда они пытаются изобразить русских, получается «клюква», типа «Красной жары»?»
Ну послушайте, вы сравниваете у нас высокие образцы, а у них — масскульт. Когда они изображают русских, у них получается великолепно. Я не буду называть откровенно провальные фильмы, типа «Последнего воскресения», где любовная сцена между Толстым и Софьей Андреевной такого качества, что просто ужас берёт! Но такие фильмы Вуди Аллена, как «Любовь и смерть» — пародийный, блистательный. Или вполне себе уважительные итало-югославские попытки экранизации «Мастера и Маргариты». Или блистательный абсолютно бибисиевский… бибисишный (простите за это ужасное слово) сериал по «Войне и миру» — очень хорошая картина, понимаете, ну просто чудесная! Они совсем не так нас изображают. Другое дело, что современная Россия трудно им даётся, они её не знают. Но, простите-с, она и нам очень трудно даётся. Я не знаю за последнее время хорошего фильма, где современность была бы изображена во всём своём блеске.
«Бендер в сороковые — Штирлиц, Бендер в шестидесятые — шеф из «Бриллиантовой руки», Бендер в семидесятые — Милославский из «Иван Васильевич меняет профессию». Можно ли сказать, что Бендер в первой половине восьмидесятых — это Сан Саныч из «Спортлото»?»
Да нет конечно. Дело в том, что Бендер в восьмидесятые — это всё-таки даже не подпольный цеховик, а это скорее по-прежнему шпион, разведчик, постаревший Штирлиц. В девяностые это, конечно, кооператор, это предприниматель.
«Самый сильный и самый слабый фильм Гайдая?»
Ну, знаете… Самый сильный, самый гармоничный — на мой вкус, «Кавказская пленница». А самый слабый? «На Дерибасовской…», наверное. Трудно так сразу, понимаете… У него всё было профессионально, ниже какого-то уровня он не опускался.
«Может быть, ожидание новой генерации людей — это следствие обычного старения? Может, нет никаких новых молодых?»
Нет. Видите ли, если бы признаком физиологического старения была любовь к новым молодым, физиологическое старение было бы прелестным состоянием. Но обычно главным признаком физиологического старения является брюзжание о том, что молодые — это вырожденцы, что они не людены, а наоборот, что они обезьяны. У меня были про это стишки такие, я вам целиком их прочту. Это короткое стихотворение, оно называется «Ронсаровское». Тем более что многие просят почитать стихи. Давайте я прочту.