Поэтому Анна Керн — это достойный адресат. И нет никакого противоречия в том, что он испытывал к ней сильное физиологическое влечение. И при этом они прекрасно понимали друг друга.
Хвалю, мой друг, её охоту,
Поотдохнув, рожать детей,
[Подобных матери своей;]
И счастлив, кто разделит с ней
Сию приятную заботу:
[Не наведёт она зевоту,]
Дай бог, чтоб только Гименей
Меж тем продлил свою дремоту.
Он всё про неё понимал очень хорошо. Вот замечательный диалог она в мемуарах приводит, когда она говорит: «А правда ли, что вам обязательно нравится маленькая ножка? Достаточно ли маленькая ножка у меня?» Он говорит: «Да ну, вот у Олениной тоже маленькая ножка, да чёрт ли в том?» Действительно, не за маленькую ножку он её любил, а за глубокое понимание. И это, по-моему…
«Появился ли за последние 20–30 лет писатель, который внёс что-то радикально новое в русскую прозу, может даже изменил в ней что-то? Есть ли такие авторы на Западе?»
На Западе — полно. Ну, в частности, молодая авторша «Светлил», самый молодой букеровский лауреат, очень интересная книжка. Эштон [Элеонора Каттон], кажется… Нет, забыл. А в русской прозе за последнее время? Они есть. Ну, вот та же Бутузова, например. Но кто читал её прозу? Она выходила, публиковалась, но кто её заметил? «Дом» — превосходная книга. Букша очень много внесла. Прочтите её «Тридцать лет и три года». Феноменальная проза просто! Я многие куски оттуда помню. Илья Боровиков. Вот если он сумеет напечатать свои «Забвения»… А я думаю, что он их напечатает. Ну, «Горожане солнца» уже роман, который очень много нового внёс в русскую прозу. Кстати, Мариам Петросян — тоже.
Стилистически? Так сразу и не скажешь, потому что, наоборот, сейчас такая мода на архаику была, на новый реализм. Но чтобы композиционно что-то новое в русскую прозу внести… Ну, Миндадзе, конечно. Правда, он автор уже всё-таки солидный. Но почитайте, как написаны его сценарии, как он пользуется обобщённо-личными и неопределённо-личными предложениями — героев не видно, мы их угадываем («пошли», «побежали», «сказали»). Это такая безликая проза — какая-то сила, которая движет людьми. Ну и Пелевин, конечно, много нового внёс в русскую прозу, но стратегически. На уровне языка — пожалуй, нет. А на уровне писательской стратегии — очень много, да. А на уровне языка? Трудно сказать… Я разделяю тут хорошее мнение о прозе Алексея Иванова, но мне кажется, что лучшая его проза всё-таки ещё впереди.
«Кому вы больше сочувствуете — Александру II или народовольцам? Проще всего сказать, что кучеру. Но не кажется ли вам, что при всём обаянии народовольческой жертвенности они погубили последнего хорошего российского правителя?»
Дима, это вы цитируете Коржавина: «Шутка ль! Ради баловства // Самый добрый царь убит». Нет, они погубили не самого хорошего русского правителя. Они погубили человека, который уже, по сути дела, всё за Александра III сделал. Партия Константиновского дворца вырастала естественным образом из недоделанных реформ Александра. Все эти вспышки 1863-го, 1877 года, безумного шовинизма и репрессий, кстати, — это тоже ведь. Террор начался при нём. Александр II, как и все русские цари, повернувшие вспять от реформ, обречён был задушить любой прогресс. Ну, у меня к нему сложное отношение. Я, конечно, уважаю и люблю его гораздо больше, чем Александра III, но не будем забывать, что яблочко от яблони в данном случае упало очень недалеко. Что же касается народовольцев. Я не могу сказать, что я им симпатизирую. Я симпатизирую героям романа Трифонова «Нетерпение». Но насколько они похожи на реальных народовольцев, сказать очень трудно. Я бы с ними, наверное, не поладил.
«Как вы считаете, почему роман Толстого называется «Анна Каренина», а не «Облонские»? Ведь страдания Долли не менее драматичные, чем истерики Анны. Или «Жизни Лёвина». Я знаю людей, которые буквально пропускают страницы романа, пока не дойдут до Кити и Лёвина. Я сама зачитываю до дыр сцену оригинального объяснения между ними за карточным столиком. Тем более Константин Дмитрич — автопортрет».