«Что вы думаете о русском формализме? По крайней мере, исследования Бориса Эйхенбаума о «Войне и мире» очень интересны».
Ну, русский формализм, особенно опоязовских времён, — это, так или иначе, единственная наука о литературе, которая в XX веке может претендовать именно на статус науки. Я люблю русский формализм. Я несколько сложнее отношусь к структурализму, потому что он абсолютизирует свой метод. Но лучшие времена ОПОЯЗа, великие времена раннего Шкловского, Тынянова и Брика, когда творилась новая наука о языке и литературе под руками… Неслучайно же Тынянов сказал Шкловскому о Лидии Гинзбург, о Гуковском, о следующем поколении, которое пришло: «Они пришли к столу, а обед съеден». Им действительно казалось, что уже они всё поняли: уже написаны «Архаисты и новаторы», написаны толстовские работы Шкловского и Эйхенбаума, и к этому нечего добавить, и «остранение» у Шкловского, и «Материал и стиль». Мне кажется, что просто… Ну, как бы то ни было, русский формализм — один из ценнейших результатов, а может быть, и одна из причин (тут сложно понять) Русской революции в целом. Это главное духовное событие, мне кажется, двадцатых годов. И именно из русского формализма, из эволюции приёма выросли великие прозаические работы Гинзбург и замечательная проза Тынянова, конечно.
«Появится ли в скором времени реинкарнация Льва Толстого?»
Видите ли, для того, чтобы она появилась, нужна эпоха, которая бы её востребовала. Да, наверное, появится. Может быть, даже этот человек уже в школу ходит, а может, уже и в институт. Но это время нужно. Время нужно не в том смысле, что его должно много пройти, а должен появиться запрос, должны произойти великие события, которые бы породили этого персонажа.
«Не кажется ли вам, что будущий мир, который предлагает Чернышевский в «Что делать?», искусственен, неестественен, неприятен, даже глуповат, не говоря о том, что нереален? Чугунные и стеклянные дворцы с синхронно работающими и синхронно веселящимися людьми. Чугун ржавеет, на стекло стекает ржавчина, а каждый отдельный человек с отдельной судьбой, и нет никакого синхронного счастья».
Понимаете, Чернышевский же пишет утопию, и сознательную утопию. Ну да, «фаланстер в борделе», как писал Герцен, но тем не менее чугунно-стеклянные дворцы всё равно появились, только они железобетонно-стеклянные, «из стекла и бетона», как принято было писать. И в синхронизации работы и удовольствий тоже достигнуты определённые результаты: массовое общество построено. Так что Чернышевский очень многое предугадал точно. Ну и вопрос, что, конечно, буквальные уродливые крайности, слава богу, не осуществились. Осуществилась его программа скорее на Западе. Как и страшный прогноз Замятина из романа «Мы», скорее осуществился в образе тотально прозрачного общества на Западе, нежели в обществе российском. Так что, мне кажется, очень многое Чернышевский угадал верно. Просто не ждите от него буквальности.
«Зачем людену в вашем «Эвакуаторе» такая никчёмная героиня?»
Ну послушайте, Никита, какая же она никчёмная? Катька вообще любимая героиня моя. И она как раз олицетворение такого женского здравомыслия. Я сам не всегда люблю это здравомыслие. Я хочу, чтобы женщины покупались на мои утопии. Но если им хватает силы затормозить, то, может, они и правы.
«Невозможность эвакуации — это метафора безнадёжности бегства от судьбы?»
Ну, как вам сказать? Когда меня попросили сюжет «Эвакуатора» рассказать одной фразой, вернее его мысль, я придумал, по-моему, неплохую фразу: «Любовь похожа на индивидуальный террор, а разлука — на государственный». Вот и весь смысл. Но, конечно, я часто вспоминал значок «С Колымы не убежишь», который висел у Слепаковой над столом.
«Чем бы вы дополнили список этической литературы? «Сторож брату моему» Михайлова, «Волшебник Земноморья» Ле Гуин…»
Этической литературы? То есть литературы, которая бы учила этике? Ну, вы знаете, у меня к этике сложное отношение — в том смысле, что я стараюсь её исповедовать, безусловно, но я считаю, что ей нельзя научить. Я много раз говорил о том, что этика — это чудо. И результатом этики должно быть чудо, и причиной освоения этики: чудо милосердия, чудо самопожертвования, которое никак не объясняется наукой, а если и объясняется, то с большими натяжками. Всё-таки Лосский же считал, что добро — закон мира, а не отбор. Дарвинисты скажут, что он просто не понял. Может быть. Этическая литература? Ну, Диккенс. Ну, Честертон. Мне кажется, что «Потерянный дом» Житинского — очень этичное произведение.