Над скалистыми домами
Петроградской стороны
Мчалась тень полуодета,
Намерзал на крыльях лёд —
Мировой души поэта
Совершался перелёт.
И в одно окно живое,
Заглянув из темноты,
Тень кивнула головою,
Указала: Это ты!
Ты — возросший меж поленниц
В том колодезе сыром,
Что как верный уроженец
Ты зовёшь своим двором.
Ты — по ордеру ботинки
Получивший день назад,
В телевизор керосинки
Уставляющий свой взгляд.
Ты — сквозь давку, норовящий
Локотками да бочком,
Мир запасливо ловящий
Бессознательным зрачком.
Ты — о мальчик ущемлённый! —
Вечно млеющий и злой,
Вечно тлеющий, бессонный,
Угль, подёрнутый золой.
Какой точный портрет! Это стихотворение ему посвящено, он это знал. Мальчик ущемлённый, млеющий, злой, тлеющий, бессонный… Какие великолепные эпитеты! И он действительно такой. Не надо видеть в Кушнере доброго. Это человек с недоброй, богатой, глубокой наблюдательностью и самонаблюдением таким же. Он много чего про себя знает, поэтому он так вынослив, поэтому он ко многому готов, как и его лирические герои. Это человек высокой культуры, помещённый в буднично-низкий мир и снабжённый не самой романтической судьбой. Его нелюбовь к романтизму, которую внушила ему отчасти и Лидия Гинзбург, его учитель литературный и собеседник любимый, — это общеизвестная вещь. И действительно…
Эти яростные страсти
И взволнованные жесты —
Нечто вроде белой пасты,
Выжимаемой из жести.
Да, это действительно так. Кушнер — поэт подчёркнуто стоический.
Туда, где ценятся слова,
Где не кружится голова.
И это, точно, наше место.
Действительно он как-то помещён Богом в подчёркнуто неромантические обстоятельства. Но об этом у него есть замечательные стихи (я думаю, с чертами гения) «Аполлон в снегу»:
«Это — музыка, это — метель,
Это — счастье, одетое в дрожь.
[Это — мужество, это — метель,
Это — песня, одетая в дрожь.]
Потому что здесь в снегу, в России, последний форпост влияния Аполлона — и в этом есть гордость определённая. Я не могу сказать, что Кушнеру, который так любит юг, кедры, море, так уж нравится снежная эта страна — в смысле именно пейзажей, в смысле условий жизни. Но тем не менее:
Снег подлетает к ночному окну,
Вьюга дымится.
Как мы с тобой угадали страну,
Где нам родиться!
Но и другую представить нельзя
Шубу, полегче.
Он прекрасно понимает, что это огромное снежное пространство подзвучивает звук как ничто.
У позднего Кушнера были блистательные имперские стихи, которыми я и закончу:
Вид в Риме [в Тиволи] на римскую Кампанью
Был так широк и залит синевой,
Взывал к такому зренью и вниманью,
Каких не знал я прежде за собой,
Как будто к небу я пришёл с повинной:
Зачем был так рассеян и уныл? —
И на секунду если не орлиный,
То римский взгляд на мир я уловил.
Кушнер — поэт римского взгляда на мир, поэт стоицизма, поэт величия поневоле и, конечно, поэт жизненной прелести. Поздравляю его с восьмидесятилетием и желаю ещё много-много всего хорошего!
Услышимся через неделю.
23 сентября 2016 года
(Иван Тургенев)
― Здравствуйте, дорогие друзья! Можно, мне кажется, с вами приступить к разговору. На этот раз я связываюсь с вами по Skype, вы меня не видите. И это, может быть, к лучшему, потому что после автомобильного путешествия через штат Невада, через Долину Смерти и всякого рода увлекательные каньоны я очень пропылён, очень красен. Впоследствии, видимо, буду смугл. И как-то вид несколько ковбойский, как ковбой, который действительно еле успел к эфиру, но тем не менее долго скакал по безлюдным, удручающе пустынным и смертельно прекрасным местам.