«Зачем Тарковский снял «Андрея Рублёва» в середине шестидесятых? Почему тема творца и чудовищной жизни была тогда актуальной?»
Хороший вопрос, Андрей. Я думаю, что Тарковский снял «Рублёва» тогда, потому что мог тогда снять. На самом деле проблема «Рублёва» занимала его с пятидесятых годов. И занимала его не тема, так сказать, ужасной жизни и прекрасного творчества, а его занимала тема: в какой степени творчество растёт из травм творца, из его девиаций? В какой степени ужасная, безусловно, как ему тогда представлялось, русская жизнь Средневековья, русского несостоявшегося Ренессанса (XIII, XIV, XV вв.), каким образом она могла сформировать такую фигуру, как Рублёв?
И вообще, поскольку Тарковский жил, вообще-то говоря (он 1932 года рождения), в сталинской России, естественно, его не могли не занимать вопросы о том, каким образом творчество питается окружающим зверством, что оно черпает в нём. Мы можем, конечно, много говорить об Арсении Тарковском… А тема отца его очень волновала, и образ отца его волновал. Арсений Тарковский, конечно, и как переводчик восточной поэзии о восточной тирании, и как поэт, чьей главной темой была всё-таки тема личной свободы и предопределённости, он в огромной степени сформирован этой эпохой. Немудрено, что его сын этой проблемой достаточно серьёзно занимался.
«Есть ли литература о том, что нигде не спрячешься от проблем и нет райского местечка на Земле? Неужели от этих мыслей необходимо избавиться?»
Послушайте, об этом вся мировая литература нам рассказывает. Но прежде всего, конечно, Моэм, для которого проблема странствий и обретения себя в этих странствиях как раз и является сквозной. От себя-то не убежишь никуда. И вся мировая литература рассказывает об этом, но прежде всего попробуйте почитать книгу Моэма «Ashenden».
«Исторический роман возможен в наши дни. Ваши рассуждения ужасны. Хоть какой-то противник у вас допускаем?»
Я не понимаю, что вы имеете в виду, дорогая Вера. Исторический роман, конечно, возможен в наши дни, но тем не менее мне представляется, что исторический роман не есть идеальный ответ на современные вызовы.
Та же Вера пишет: «Вы давите своим многословием. Дайте высказаться людям».
Вера, я даю вам высказаться, но в письмах. Согласно формату программы, я не могу вас сюда допускать. Вы как-то агрессивны, как-то обижены, обидчивы. Мне кажется, в вашей жизни что-то не так. Попробуйте внимательнее вслушаться в то, что я говорю, — и вам полегчает очень сильно. Потому что пока вы демонстрируете агрессию, люди отворачиваются от вас. Попробуйте пойти им навстречу — и, может быть, у вас тогда и в жизни что-нибудь наладится. Хотя я не убеждён…
«Борис Стругацкий говорил, что Стивен Кинг — замечательный выдумщик, но тексты его при всей их увлекательности он запомнить не может: «Читаю, не отрываясь, а запомнить не могу». Сам Кинг называет выдумщиком Нила Геймана. Есть ли разница между писателем и выдумщиком?»
Ну конечно есть. Гейман и многие другие — они фантазируют. Кинг метафоризирует, то есть он всё-таки в своих параболах, в своих баснях, притчах касается вопросов повседневности. Гейман действительно замечательный выдумщик. А вот Кинг — нет, я не думаю, что от него не оторвёшься, во-первых. У него есть вещи тяжёлые, мрачные, трудночитаемые. И кроме того, я не думаю, что Кинг оторван от жизни. Вот фэнтези, как Борис Стругацкий считал, — это жанр действительно принципиально нереальный. Кинг как раз имеет дело с метафорикой
«Если Катя из «Эвакуатора» — ваш любимый образ, то почему она живёт не своей жизнью? Её не радует работа, муж. Друзей, по сути, нет. А с единственным человеком она не идёт до конца».
Понимаете, так в этом и проблема книги, что люди живут выдуманной жизнью, а когда им представляется шанс прожить подлинную, они на это не готовы, они не могут пойти до конца, они возвращаются к своей фальши, к своей матрице. И в послесловии к роману — в вот этом рассказе «Князь Тавиани» — там как раз показано, что получилось из мира, который она спасла. Да, она спасла мир, действительно, но в этом мире жить невозможно. Поэтому иногда, может быть, при всей некомфортности этого надо пойти до конца. Видите ли, я же здесь имел дело с одним очень мрачным женским свойством — с суицидным стремлением всегда приземляться на четыре лапы, любой ценой спасать очаг. А много ли толку в таком очаге, который спасён? Может быть, иногда надо его уничтожить и начать с нуля? Я не знаю. Я просто знаю, что в «Эвакуаторе» она поступает единственно логичным образом: она спасает свою видимость, свою ширму, свою матрицу.