Если угодно, «Бежин луг» был последней попыткой Эйзенштейна вернуться к идеологии 20-х. А вот после этого ему пришлось снимать уже такое страшное, статуарное кино. В общем, если честно говорить, то я не большой любитель фильма «Иван Грозный», даже его относительно динамичной и полуцветной второй части, а уж первая вообще вызывает у меня какой-то стойкий ужас. Это ужасное перерождение художника. А «Бежин луг» — последняя попытка художника быть равным себе.
Maximvictorich, спасибо за приятные вопросы. «Почему в стране нет абсолютному большинству известного литературно-киношного героя? Чего ему не хватает, чтобы встать в один ряд со Штирлицем, Бендером, Шариковым, Жегловым, Чапаевым?»
Во-первых, ваш ряд очень спорен. Жеглов и Чапаев — это явления одного порядка, а Шариков — абсолютно другого. Во-вторых, видите ли, вы цитируете в основном, упоминаете в основном персонажей плутовского романа, такой пикарески. Я уже говорил много раз о том, что это фигуры в массе своей христологические. А для того, чтобы делать фильм о христологической фигуре, нужна соответствующая эпоха: Христос приходит в разрушенный мир отца.
Вот в 20–30-х годах такие герои были в русской литературе достаточно неожиданно, потому что вместо победившего пролетариата или, скажем, вместо солдата, вернувшегося с фронта, в литературу массово хлынули Хулио Хуренито, Бендер, Ибикус, Невзоров — то есть персонажи Толстого и Олеши, а, скажем, не Гладкова. Почему это произошло? Потому что собственно Христос как раз и приходит на руины отцовской вселенной. И вот для того, чтобы было место, куда он может прийти и внести своё гуманизирующее начало, начало чуда… Он же чудотворец всегда такой, как Иван Бабичев в «Зависти» у Олеши. Для того чтобы появился Иван Бабичев, нужно, чтобы Андрей Бабичев разрушил этот отцовский мир.
Обратите внимание, что очень часто действуют здесь два брата. Скажем, эти близнецы или такого своего рода антиподы, Остап и Андрий — это их отражение у Бабеля, Лёвка и Беня, это Андрей и Иван Бабичевы. Они как бы воплощают собой, с одной стороны, силу, как Беня, а с другой — такое несколько инфантильное и наивное милосердие. И вот мне кажется, что такая пара, как Андрей и Иван Бабичевы, которые пришли разрушить старый мир, она должна выйти на авансцену тогда, когда этот мир будет разрушен. А сейчас мы наблюдаем как раз его первые трещины. Поэтому такой герой плутовской вернётся в литературу в обозримом каком-то 20–30-летнем будущем.
Жеглов — он тоже, в общем, фигура сложная, потому что содержательно Жеглов как раз не Бендер. Это просто Высоцкий его таким сыграл, потому что ему не давали Бендера сыграть. Он очень об этом мечтал, он страстно хотел такого героя воплотить в «Интервенции» у Полоки, но картина не вышла. Незадолго до смерти Высоцкого Хейфиц пообещал ему, что снимет его в роли Бени Крика в экранизации «Одесских рассказов» — и Высоцкий кинулся на колени от счастья. Вот это действительно было бы грандиозно, но этот замысел тоже не успел осуществиться. И по всей вероятности, Жеглов сущностно противоположен тому, что сыграл любимый бард советских 70-х.
Проблема заключается в том, во-первых, что Жеглов гораздо младше. Во-вторых, Жеглов гораздо более жестокий персонаж. И в-третьих, Жеглов, по роману во всяком случае, персонаж гораздо более идейный. Жеглов сказал… точнее, Высоцкий в качестве Жеглова сказал Говорухину: «Я буду играть человека из бывших». А тот Жеглов, который в романе, он такой нормальный себе чекист. Ну, не чекист, а эмгэбэшник, если угодно. Так что здесь как раз тот случай, когда мы получили нового персонажа, наполненного чертами исполнителя.
«Когда вы критикуете Довлатова, вы должны понимать, что массовое читательское возмущение по поводу высказанных критических стрел возникает не в связи с писателем Довлатовым, а в связи с литературным героем по фамилии Довлатов. То есть критиковать Довлатова — это всё равно что критиковать Шерлока Холмса вместо Конан Дойля».
Нет. Вот здесь я с вами не соглашусь. Понимаете, это хорошо было бы, если бы критиковать Довлатова мешал его лирический герой. Во-первых, как мне кажется, никакого лирического героя здесь нет. То есть здесь, по крайней мере, стирается граница между автором и героем, я не вижу принципиальной разницы между этими двумя образами.
Но проблема в ином: Довлатов легитимирует жанр, который не требует от читателя больших усилий. Это жанр байки. Довлатов в значительной степени упрощает словесность как таковую. Он размывает границы между автором и героем, героем и читателем. Температура его прозы, в общем, 36,6 — там нет ни ненависти настоящей, ни мыслей достаточно глубоких. Я же говорил, Довлатов соотносится с литературой примерно так же, как зона с «Колымскими рассказами», поэтому читатель в этом случае защищает своё право не огорчаться, своё право не испытывать слишком сильных, трагических, травматических эмоций. Вот собственно что они в этом случае и защищают — они защищают своё право любить паралитературу, а чувствовать себя так, как будто они приобщаются к Хемингуэю.