Грасс, «Собачьи годы» — по-моему, книга лучше, чем «Барабан» [«Жестяной барабан»]. «Барабан» для меня как-то слишком физиологичен. В общем, очень противное чтение. Хотя он выдающийся, конечно. Зигфрид Ленц, «Урок немецкого» — весьма интересная книга.
Что касается выхода из тоталитаризма в России, то, на мой взгляд, ничего любопытнее, чем творчество Синявского и Даниэля, на эту тему не написано: «Говорит Москва» Даниэля и «Суд идёт» Синявского.
«Почему Вы не любите Кортасара?» Я ценю Кортасара, но именно не люблю. Понимаете, мне кажется, что это латиноамериканец, всё время пытающийся быть европейцем и доказать, насколько он европеец. А надо было быть латиноамериканцем, как Маркес, который никому ничего не хотел доказать, а взял и написал великий роман. То есть он доказать-то хотел, но в Латинской Америке.
Кортасар — это, на мой взгляд, не очень хороший европеец и совсем плохой латиноамериканец, это промежуточное такое явление. У него были гениальные идеи, замечательные композиционные идеи «Игры в классики», очень интересная «Модель для сборки». Но, к сожалению, там принцип интереснее мяса, интереснее вещества прозы. Герои только и делают, что любуются собой. Безумно меня раздражает его рассказ «Киндберг» [«Местечко под названием Киндберг»], такой очень мне близкий и тем более раздражающий, как может раздражать только близкий родственник.
«Что Вы думаете о Владимире Познере как о журналисте?» Не хочу оценивать коллег. Вообще не очень много думаю о Познере.
«Многие ждут лекции по Сорокину». Понимаете, я знаю, что у него юбилей и горячо его поздравляю, но не очень знаю, что в этой лекции можно рассказать. Я вообще как-то стараюсь говорить больше о классиках, потому что здесь, как ни странно, простора в оценках больше. А здесь скажешь про человека что-нибудь плохое — и тем подрубишь его в начале какого-то нового прекрасного замысла.
Меня многое раздражает в Сорокине и многое восхищает в Сорокине, но делать какие-то концептуальные выводы применительно к Сорокину я не могу, потому что я не вижу, где Сорокин. Я восхищаюсь тем, как он работает с чужим материалом — например, с Алексеем Константиновичем Толстым в «Дне опричника» или с соцреализмом в «Сахарном Кремле», или с русским фольклором в «Теллурии». Меня это восхищает, но я не вижу, где собственно Сорокин.
Очень интересно построены и «Сердца четырёх» опять-таки, но мне кажется, что здесь противоречие между очень интересным методом (совершением максимума абсурдных действий без цели) и несколько зашкаливающей омерзительностью реалий, которые просто мешают оценить этот замысел. Мне кажется, что такое битьё ниже пояса выдаёт некоторую неуверенность в собственной изобразительной силе, хотя изобразительная сила там есть, безусловно.
«Расскажите про свои отношения с алкоголем. В какой период жизни вы пили больше всего? Случалось ли вам уходить в запой?»
Никогда не случалось уходить в запой. Я никогда не пил много, потому что быстро засыпал. Но раз уж мы говорим об Аксёнове, я когда-то пожаловался ему (он же был врач, и врач очень хороший, и все коллеги охотно пользовались его помощью), я пожаловался на ипохондрию — страшные панические атаки по поводу своего здоровья. И он мне сказал сначала: «Старик, никогда и ни с кем не делись этими симптомами». Я испугался: «Что, всё настолько ужасно?» Он говорит: «Нет. Просто, старик, это симптомы взаимоисключающие — тебя засмеют. Скажи, накануне этих страхов ты пьёшь?» Я говорю: «Да, бывает». — «Тебе, старик, нельзя пить до 45 лет. После 45 можешь начинать». Ну, как-то я за это время вошёл во вкус непития, что и после 45 не начал.
Вы можете застать меня в «Рюмочной» на Никитской довольно часто, я там ужинаю (благо дёшево). Я иногда могу там выпить 100 грамм, но никогда не более. Я не понимаю, что находят в алкоголе. Для меня он сопряжён с потерей самоконтроля, а контроль я не теряю практически никогда (во всяком случае, стараюсь этого не делать). А зачем тогда, собственно, и пить? Как очень хорошо сказал Лев Толстой: «Зачем же создавать общество трезвости? Как соберутся — так сейчас и выпьют».
«Что вы скажете про электронные книги?» Удобнее они в смысле искания нужных цитат, а в остальном не вижу никакой разницы.
«Вернутся ли поэты к классическим размерам стихосложения или будут по-прежнему писать всякими свободными размерами?»
Всяких свободных размеров не существует. Существует один свободный размер — верлибр, — иногда тяготеющий к ритмизации, иногда просто прозаизированный подчёркнуто. Скорее богатство и разнообразие наблюдается в среде классических размеров силлаботоники, и там действительно всё интересно.