Ржавеет золото и истлевает сталь,
Крошится мрамор — к смерти всё готово.
Всего прочнее на земле печаль
И долговечней — царственное слово.
Поэтому он и поощрял правильную культуру, и топтал, как ему кажется, неправильную. А победила-то всё равно та культура, которая победила. То, что хорошо написано, всегда важнее того, что правильно написано («ворованный воздух»).
Поэтому я не думаю, что нужен министр культуры. Нужен министр просвещения. Именно просвещения. А культура сама себе справится, и без министра абсолютно. Как раз Владимир Мединский мне кажется замечательным кандидатом на роль руководителя Министерства пропаганды. Оно, наверное, тоже зачем-то нужно в соответствующих социумах. Но культура не нуждается не только в министре, а по большому счёту, ребята, она не нуждается даже и в потребителе, потому что то, что делает писатель, он делает, справляясь со своими проблемами, а не с вашими.
«Отстаивают ложь на благо, используя административный ресурс. Ваше мнение о принципе «ложь во благо».
Лжи во благо не бывает, кроме тех случаев, которые описаны у Куприна в гениальном рассказе «Святая ложь». Если вы маме рассказываете про то, какие у вас служебные успехи, а сами пребываете на дне, — это можно назвать святой ложью. Кстати, в финале этого рассказа человеку дана надежда: талантливо изложенная ложь стала правдой. Но всё равно это…
Святая ложь, пусть даже ты свята,
Твоя мне надоела доброта.
«Что почитать из японской литературы?»
Знаете, помимо Акутагавы, который обязательно, всё-таки Оэ Кэндзабуро, наверное. Но только не «Объяли меня воды [до души моей]», а, я думаю, «Футбол [1860 года]». А так… У меня, понимаете, очень тривиальные вкусы. Я скажу — Кобо Абэ, а вы его уже прочли наверняка, потому что кто же его не читал. Поэт — Пушкин; фрукт — яблоко; часть лица — нос; японский писатель — Кобо Абэ. Есть несколько японских авторов, я назову их потом, потому что мне надо всё-таки освежить в памяти, как это правильно произносится. Я знаю, что Ми́шима (или Миси́ма, как его у нас называют, или Ми́сима) очень сильный писатель, но кроме «Золотого храма» я бы ничего, пожалуй, не порекомендовал. Хотя многим нравится тетралогия.
Вернёмся через три минуты.
РЕКЛАМА
― Ну, возвращаемся к нашему разговору. Я не успел сегодня, ребята, простите меня… Я просто привычно размахнулся на три часа. Три часа в ближайшее время будут, но сейчас так получилось, что два. Венедиктов клятвенно обещал вернуться к этому вопросу. И поэтому те 12, а вот уже и 14 вопросов, когда я вернусь к трёхчасовому формату, который мне тоже гораздо больше нравится, потому что не приходится ничего комкать, — я надеюсь, что он на эти вопросы ответит. Спасибо вам за это. Потому что если бы вы просили, наоборот, сделать часовой, мне было бы обидно. Я ничего не успеваю, как всегда, поэтому приходится комкать ответы на вопросы из почты. Ну, я кому-то лично попробую написать.
«Что означает пренебрежение достижимым из «Меморандума Бромберга»?»
Совершенно очевидно: пренебрежение прагматикой, то есть пренебрежение тем, чего можно достичь, и достичь быстро, достичь ради прагматической цели. Пренебрежение достижимым — по Бромбергу, по Стругацким (я думаю, что это можно назвать их меморандумом), это черта архаистов, людей прежних. Нового человека интересует недостижимое и невозможное.
«Недавно посмотрел фильм «Девять дней одного года». Я так и не понял морали этого фильма. Что он должен был донести до зрителей оттепели?»
Это очень сложный вопрос. В этом фильме масса контекстуальных вещей, сегодня утраченных. Во-первых, не всякий фильм доносит мораль. Некоторый фильм фиксирует нового человека или изобретает того человека, которого автору желательно видеть. Рахметова не было — его Чернышевский придумал. Базарова не было — его Тургенев списал с себя, несколько редуцировав. Думаю, что не было и героев Горького — он тоже их выдумал. В значительной степени литература и кино (а такое литературное кино, как у Ромма, по-моему, совершенно очевидно) занимаются конструированием или подмечанием нового персонажа и необязательно несут мораль.