«В одном из выступлений Вы упоминали, что у „ЖД“ могла быть другая концовка. Расскажите, какая». Расскажу с удовольствием, хотя уже много раз рассказывал.
Там придумана была история, что этот ребёнок, который должен родиться от варяжки и хазарки или, условно говоря, от коренного населения и варяжки (там разные же есть версии), что этот ребёнок… Поначалу какой был сюжет? Весь мир травит Ашу, и когда она рожает наконец этого антихриста, такого страшного красавца, уже с зубами, ногтями, кудрявого, красивого, то становится понятно, что этому миру так и надо. Он выходит из неё, губит её, и становится ясно: да, они пытались его остановить, а мир его заслужил.
Я стал рассказывать эту историю Айтматову, как сейчас помню, в самолёте. Летели мы в Баку на какое-то мероприятие. Я ему говорю: «У вас „Тавро Кассандры“ должно было заканчиваться так: должен родиться этот ребёнок, про которого известно, что он родится страшным вождём. Весь мир его затравил, травят его родителей. И когда, в конце концов, он рождается где-нибудь в горах, в убежище, становится понятно, что этому миру так и надо. Ясно, что он погубит мир, и ясно, что мир ничего другого не заслуживает». Он сказал: «Очень хорошо. Вот возьми и напиши». А потом подумал и сказал: «А ещё лучше будет, если они его травят, а потом он рожается совершенно обычным ребёнком. И понятно будет, что мир-то заслужил, но всё будет продолжаться. Вот это очень интересно». И в глазах его загорелся некоторый азарт, который всегда загорается у профессионала, когда он видит любопытную возможность.
После того как он меня на это благословил, я довольно быстро придумал, как должно заканчиваться «ЖД», и с его разрешения этим ходом, сымпровизированным абсолютно просто в самолёте без малейших усилий, воспользовался.
«Можете ли Вы сказать несколько слов о Вадиме Шефнере. Для Петербурга он очень значимый писатель».
Он не только для Петербурга значимый писатель. Я считаю, что «Сестра печали» — одна из лучших книг о войне, что «Девушка у обрыва» — лучшая повесть в знаменитом сборнике «Нефантасты в фантастике», помните, в «Библиотеке фантастики». И, кроме того, Шефнер был гениальным поэтом. Я тоже немножко был с ним знаком. Ну, «гениальный» — может быть, слово слишком сильное применительно к нему, потому что он был очень тихий человек, но некоторые его стихи останутся навсегда.
В этом парке стоит тишина,
Но чернеют на фоне заката
Ветки голые — как письмена,
Как невнятная скоропись чья-то.
Осень листья с ветвей убрала,
Но в своём доброхотстве великом
Вместо лиственной речи дала
Эту письменность клёнам и липам.
Только с нами нарушена связь,
И от нашего разума скрыто,
Что таит эта древняя вязь
Зашифрованного алфавита.
Может, осень, как добрая мать,
Шлёт кому-то слова утешений;
Только тем их дано понимать,
Кто листвы не услышит весенней.
Понимаете, это без отчаяния сказано, но с такой грустью невероятной! И потом, вспомните про двух стариков у телевизора: «…Маячит телебашня, // Как стетоскоп, приставленный к Земле». Потом это:
Я иду над зарытым каналом,
Я вступаю на старенький мост.
Он теперь над зарытым каналом,
Как тяжёлый ненужный нарост.
Сколько тысяч моих отражений
Там осталось в зарытой воде…
Неужели теперь, неужели
Нет меня уже больше нигде?
И гениальное совершенно стихотворение — прямо сейчас разревусь! — «Город памяти». Помните: «Есть в городе памяти много домов…»? Оно без рифмы, рифма появляется в конце: «…Оглянемся, города нет за спиной. // Когда-нибудь это случится со мной». Про двойника замечательно, как он себя во сне увидел. Помните:
Он шагал к рубежу небосвода,
Где осенняя гасла звезда, —
И жалел я того пешехода,
Как никто не жалел никогда.
У меня 20 секунд остаётся, я не успеваю, но через 3 минуты я прочту своё любимое стихотворение Шефнера — «Милость художника». Я оттуда выброшу одну строфу с вашего позволения, она плохая, но те четыре, которые останутся, они очень хорошие.
РЕКЛАМА
― Я напоминаю, что это Дмитрий Быков, программа «Один». Доброй ночи. Чтобы не только цитировать Шефнера, но и попытаться объяснить, как это сделано… Ну, фирменная шефнеровская ирония, конечно, петербургская, фирменная классическая традиция, безусловно, замечательное и долгое знание жизни, милосердия, снисхождения: