И обидно, когда пошлая эпоха снимает пошлость про то время. Вот возьмите Меньшова, когда в «Москва слезам не верит» он тоже изображал начало шестидесятых. С какой глубиной, точностью, любовью, с какими деталями, с каким дыханием времени там воссоздано это всё! И эти первые садовые участки, и лучшие кинофестивали, и вот эта странная атмосфера совмещанства — всё это там было. Мне кажется, что не нашим временам трогать шестидесятые. Мы их не поймём. Шестидесятые были сложное время. А здесь это, конечно, такой печальный набор беллетристических клише. Но, с другой стороны, всегда приятно посмотреть на Кулагина.
«Пелевин предсказал наше будущее? Неужели всё будет так мрачно?»
Да нет, ничего подобного. У Пелевина же в рассказе «Зигмунд в кафе», в одном из лучших его рассказов, есть замечательная фраза… Вообще рассказ о фрейдизме и, конечно, жестокий, несправедливый. У него два есть таких несправедливых рассказа: «Происхождение видов» о дарвинизме и «Зигмунд в кафе» о Фрейде. Ну, Зигфрид там… Да, «Зигфрид в кафе». Зигфрид — это попугай. То есть не Зигфрид, нет, а именно Зигмунд, простите. Зигмунд Фрейд, конечно. «Зигмунд в кафе». Так вот, «Зигмунд в кафе»… Меня вообще с таким вниманием все слушают, все так ловят ошибки с наслаждением. Я этому рад, потому что это как бы значит, что уж настолько я безупречен, что всегда хочется, чтобы именно я сорвался. Ну, не волнуйтесь, я всё-таки обычно свои оговорки исправляю. Зигмунд Фрейд, да. «Зигмунд в кафе». Так вот, в этом рассказе есть очень точная фраза: «Смотрите, как он загадил свою клетку».— «А почему вас это волнует? Он же свою клетку загадил, а не вашу».
Мне кажется, что к некоторым текстам позднего Пелевина эту раннюю его фразу очень легко применить. Он же своё будущее предсказал, а не ваше. Зачем же вам об этом беспокоиться? Он давно уже, по-моему, занят тем, что эксплуатирует какие-то довольно низменные читательские черты. Во всяком случае в последнем романе я увидел именно стремление накормить читателя каким-то фаршем из всей современной прессы и паралитературы, то есть с минимальным творческим усилием. Многие считают, что это моя обида на скепсис Пелевина относительно белоленточников. Мне это совершенно неважно. Относительно белоленточников скептичны многие талантливые люди. Другое дело, что иногда это приводит к художественным результатам, а иногда — к художественным поражениям.
«С какого текста лучше начинать читать Пелевина?»
Я думаю, что с «Принца Госплана», который я считаю эталонной повестью. «Жизнь насекомых» очень нравится мне, «Затворник и Шестипалый». Да в принципе, с любого места можно.
«Моё антисталинское мировоззрение,— Саша, вам тоже добрый вечер,— начало формироваться в нежном возрасте, в середине шестидесятых, после прочтения «Тишины» и «Двоих» Бондарева, «Люди, годы, жизнь» Эренбурга и тогда ещё дилогии Симонова. А для вас какие книги были первыми в этом плане?»
Кстати, тут ещё хороший вопрос, что многие из этих авторов потом оказались сталинистами. Ну, знаете, сейчас и Пастернака зачисляют в сталинисты за фразу: «Нами правил безумец и убийца, а теперь правит дурак и свинья» (имея в виду Хрущёва). Я могу вам объяснить, Саша, этот феномен, хотя я думаю, что вы сами его понимаете лучше меня.
В чём проблема? Эти люди соотносили себя со Сталиным и видели себя как бы вторым полюсом. По-пастернаковски говоря: «Он верит в знанье друг о друге предельно крайних двух начал». Они были предельно крайними началами. Быть противником Сталина лестно, потому что перед нами явление масштабное, враг довольно опасный — хотя бы по масштабам власти, если не по масштабам личности. Поэтому и Симонов в книге «Глазами человека моего поколения», и Бондарев в последних своих сочинениях — они ностальгируют, конечно, по роли художника при Сталине. Потому что при Сталине художник рискует ежесекундно, но может быть и вознесён, и к нему прислушиваются, и он, по крайней мере, стоит на котурнах, а в последующие эпохи и роль власти, и роль художника в обществе падает в значительной степени. Вот почему столь многие классики становятся абсолютно тоталитарными по своей природе. Вот почему Пушкин с досадой смотрит на Соединённые Штаты в заметке о Северо-Американских Соединённых Штатах, потому что демократия подвергает сомнению, подрывает основы его веры в духовный аристократизм, демократия смертельно опасна для аристократизма. Боюсь, что здесь тот же самый конфликт.