Какие книги на меня повлияли в этом смысле? Знаете, могу вам сказать, могу. Это книги сталинской эпохи. Это учебник литературы для старших классов, который у матери сохранился, я его прочёл (там, где Сталин назван «предобрым отцом»). Биография Сталина у нас сохранилась времён культа, чудовищная абсолютно!
И потом, на меня очень сильно подействовал в двенадцать лет прочитанный сборник «Против безыдейности в литературе». Он стоял в кабинете истории. И спасибо любимому историку Николаю Львовичу Страхову (с которым мы теперь опять коллеги, он скоро приступит к работе в нашей школе), Страхов мне разрешил этот сборник взять. Он тоже тогда не был тем знаменитым историком, которым стал впоследствии, а был очень молодой человек по кличке Гвоздь, потому что он был тощий очень, и формулы его вбивались, как гвоздь в стену. Я говорю: «А можно я возьму эту книжку?» Он говорит: «Да ладно, бери». И я взял и там прочёл Жданова, постановление и доклад. И там были ахматовские стихи. У нас дома ахматовского сборника не было, а были переписанные от руки стихотворения. И знаете, на меня так подействовали эти стихи и их шельмование! А я уже знал тогда и «Мужество». И когда я читал, что Ахматова в годы войны «игнорировала борьбу своего народа», я уже понимал, что это ложь.
В общем, самое большое влияние на мою антисталинистскую концепцию, конечно, оказал сборник «Против безыдейности в литературе» 1947 года, я ознакомился с материалами непосредственно. Роман Бондарева «Тишина», кстати, мне всегда казался лучшим его произведением. Но Бондарев — это всё-таки не бог весть какой писатель, были тексты и посильнее. Я помню, что «Битва в пути», вовремя прочитанная, на меня подействовала очень интересно. Вы же помните, какой сценой начинается роман. Не будем уточнять.
«Всегда считал «Малахитовую шкатулку» по-хорошему страшным мистическим произведением — там же есть абсолютно стивенкинговские повороты. Но она, как и другие сказы, прочно утвердилась как дошкольная литература. Насколько это адекватно — дети испугаются и не поймут, что к чему? Голосую за лекцию о Бажове».
Бажов — один из моих любимых авторов. И со временем я, конечно, о нём напишу или расскажу. Значит, Павел Бажов. Понимаете, такие сказы, как «Кошачьи уши»,— это просто Стивен Кинг действительно отдыхает. Да и вообще сам миф о Хозяйке Медной горы очень врезается, особенно в детскую память. «Маменька, сколько хорошо тятенькино-то подаренье!» Помните, когда все надевают эти драгоценности, эти камни — и всем тяжело, и холодно, их к земле давит? А дочка надевает — и как будто кто-то гладит, как будто слова нашёптывает ласковые. Это чудесные ходы. И вообще там много страшных сказок. Я бы очень рекомендовал вам Бажова, наверное, как лучшего из уральских сказителей.
Вообще мир Уральских гор, мир этой страшноватой мифологии — он, конечно, не так-то прост, он не ограничивается даже довольно мрачной и вполне гофмановской сказкой про каменный цветок, там есть и пожутче произведения. Это мир жестокий. Но, конечно, без Бажова литературный Урал немыслим. Я бы очень рекомендовал его читать. Лекцию попробую по нему сделать.
Понимаете, Бажов — он удивительный на самом деле пример не просто деликатного литобработчика, он же не просто записывал уральские сказы, а он очень многое сочинил. Но для меня абсолютно бесспорно, что он замечательный готический мыслитель, замечательный пониматель готической мрачной психологии Урала. Я уверен, что из таких его сочинений, как «Огневушка-поскакушка» или «Голубая змейка»… Я до сих пор помню страшные картинки в огромном зелёном сборнике «Малахитовая шкатулка» тоже 1947 года. Вот без этого не было бы ни меня, ни очень многих моих сверстников. Без этого не было бы Балабанова, абсолютно точно без этого не было бы вообще екатеринбургской, уральской, свердловской мифологии. Ни Кормильцев, ни Бутусов, ни Янка — они не были бы возможны без бажовской готики, потому что образ Урала вот такой создал, конечно, он.
«Проблема культуры для нашей страны, может быть, самая главная,— да, невозможно с этим не согласиться.— Могучую Обь захватили невежественные застройщики, нет общедоступного пляжа, люди не знают свою реку. Патриотов Оби в городе нет».
Понимаете, тут проблема, строго говоря, Лида, не в наличии или отсутствии патриотов, проблема в отсутствии культурного мифа. Вот то, что Бажов сделал для Екатеринбурга, не сделано для Барнаула, к сожалению. Такие уроженцы Урала, вообще русского Востока, и степей, и Омска, такие представители этой мифологии, как Луцик и Саморядов,— они могли бы и из Оренбурга, и из Барнаула, и из Новосибирска сделать новые культурные столицы. Наверное, и Барнаулу не повезло просто со своим писателем. А никакими краеведческими мероприятиями и бюджетными расходами на культуру эту проблему решить нельзя.