«Поделитесь своим мнением о творчестве Татьяны Толстой».
Ну, как им делиться? Видите ли, я очень любил её ранние рассказы. То, что она делала потом, меня в значительной степени отвращало — и этически, и эстетически. Во всяком случае, мне кажется, что Татьяна Толстая — писатель преимущественно восьмидесятых годов. То, что она написала в девяностые, меня не увлекало.
Иное дело, что когда какие-то совершенно несостоявшиеся, малоодарённые люди начинают писать на неё пасквили и эти пасквили пиарятся широко — вот здесь я на стороне Татьяны Толстой. Я всегда на стороне людей (симпатичных или несимпатичных) против других биологических видов. Татьяна Толстая, безусловно, человек. Она может быть мне приятна, неприятна, но ничего нечеловеческого, ничего такого патологически злобного, катастрофически глупого или агрессивного я в ней не нахожу. В ней есть то, с чем я не могу дружить, но нет того, с чем я не могу мириться, поэтому она мне скорее симпатична.
«Вы часто даёте советы людям, обращающимся к вам с вопросом: «Что почитать?» Считаете ли вы себя библиотерапевтом?»
Нет конечно. Я просто знаю, что литература пишется не для начётничества, не для перечисления «вот я читал то и это». Литература — это аптечка, хотим мы того или нет. Библиотерапия — это звучит слишком, что ли, пафосно. Хотя была идея такая — вместе с Новеллой Матвеевой, столь часто мной упоминаемой, взять её название «Стихотерапия» и составить вместе с ней сборник стихов, которые помогают при разных физических недомоганиях (уж ей ли было этого не знать). От головокружения очень многие её тексты помогают, от головной боли — другие, от насморка — третьи. Тот же Сорокин говорил, что при насморке всегда читает «Войну и мир», вообще при сильной простуде — и во рту возникает приятный мятный вкус, мятно-лимонный. Может быть. Я в любом случае считаю, что книги могут быть терапевтичны, и даже просто в физиологичном смысле. Просто если бы нашлось издательство, готовое издать такой сборник «Стихотерапия», я бы довольно быстро его составил.
«Складывается ощущение, что в ближайшие пять лет в России появится мессия, который начнёт менять мир — и, как говорил пророк Даниил, «наступит время тяжкое». Отсюда вопрос: как вы думаете, возможно ли появление в России идеи столь мощной, что она в считанные годы охватит полмира?»
Как вы помните из Добролюбова: «Самый сильный возглас и самый сильный протест вырывается из самой слабой груди в самой рабской обстановке». Если в России усилится рабство, то почему бы как ответной реакции не появиться идеи, которая захватит полмира? Но боюсь, что за время этого рабства Россия станет так провинциальна, что полмира, захваченные этой идеей, будут находиться где-нибудь, например, в Африке, которая ещё по сравнению с нами всё-таки отстаёт.
Вернёмся через три минуты.
НОВОСТИ
Продолжаем. Отвечаю на вопросы с почты, которые в этот раз беспрецедентно интересны. Естественно, я заметил уже, что наступил праздник народного единства. Поздравляю вас всех. Хотя сам я по привычке советской отмечаю день 7 ноября — не столько как праздник революции, сколько как опять-таки праздник памяти о мифах моего детства. Хотя, если уж выбирать между главными событиями, то события 7 ноября кажутся мне всё-таки одними из самых интересных в российской истории.
«Расскажите, пожалуйста, к поэтам какого ряда вы относите Смелякова, Ваншенкина, Асадова и Рождественского».
Я выделил бы здесь Смелякова. Ваншенкин и Рождественский, по-моему, крепкие поэты второго ряда. Асадов вообще находится отдельно — он поэт устной традиции, такой песенной, такой ашуг своего рода. Всё это рассчитано на одномоментное восприятие абсолютно — может быть, отчасти в силу его слепоты, когда ему приходилось стихи воспринимать не глазами, а по памяти, звуковыми массивами. Он был талантливый человек и храбрый, но, конечно, его поэзия — это образец банальщины и гладкописи. Хотя когда он острит, он, мне кажется, более адекватен, так сказать. Нельзя сомневаться в его высокой человеческой порядочности.
Что касается Ваншенкина и Рождественского, то, к сожалению, слишком большой процент банальности в их текстах и некоторой экзальтации, особенно у Рождественского, мне кажется, не позволяет говорить о них как о поэтах, выражающих дух своей эпохи.