Я много говорил, у меня была когда-то такая лекция о мотиве вины у Оруэлла и Кафки. Ведь собственно всякий человек модерна всегда виноват перед роднёй, а особенно виноват, как у Кафки, перед отцом, перед семьёй. Помните, как ненавидит семья героя «Превращения» — жука, Грегора Замзу? Потому что без этого чувства вины перед традицией модерна нет. А вот отсутствие отца и предательство матери — это в «Гамлете», конечно, ключевая тема.
Что ещё здесь очень важно? Это, конечно, наличие Иуды. В случае Гамлета — сразу двух Иуд. Его предают два любимых однокашника — Розенкранц и Гильденстерн — те самые двое, на основании чьих имён собственно Ратленд и стал одним из кандидатов в Шекспиры, поскольку они были его однокурсниками, если мне память не изменяет, в Падуе. Ну, это надо посмотреть у Гилилова. В принципе, я думаю, замечательная книга Гилилова «Игра о великом фениксе» [«Игра об Уильяме Шекспире, или Тайна великого феникса»] не столько научная, сколько провокативная.
Так вот, мысль об Иуде, непременном спутнике Гамлета, она важна. Всегда у Христа в христологическом мифе есть друзья и ученики, небольшой круг верных. В случае Гамлета это вообще только Лаэрт. Ну и Горацио, конечно, но Горацио же там римлянин, что очень важно, он чужак. А Лаэрт — это как раз бывший друг, который обращается против него (тоже очень часто бывающий мотив). И они ссорятся в результате над могилой Офелии — и возникает смертельное противостояние. Горацио, конечно, входит в гамлетовский круг, и он из тех, кого Гамлет хранит в середине сердца, в самом сердце сердца, но трагедия Горацио в том, что он вообще при датском дворе чужак:
Я римлянин, но датчанин душою;
Есть влага в кубке.
Он хочет разделить его судьбу, но он всё-таки отдельно. И он многого там не понимает, он принципиально чужой человек в Эльсиноре.
Но наличие Иуды обязательно нужно, потому что Гамлет для окончательного разочарования в человеческой природе должен пережить ещё и это предательство, должен пережить и обман двора, обманчиво ласкового к нему, и обман двух ближайших друзей-однокашников. Мотив Иуды в этом случае совершенно неизбежен. Причём тенденция, к сожалению, сводится к тому, что Иуду начинают оправдывать. Иуда у Леонида Андреева, например, становится вообще, так сказать, одним из инициаторов всей библейской истории, евангельской. Кстати, очень любопытно, что Стоппард написал пьесу «Розенкранц и Гильденстерн мертвы», где на первое место выходят именно эти два предателя, и они… ну, не скажу, что оправданы, но делается попытка их понять — попытка для меня, например, довольно скучная и противоречащая самому духу шекспировской пьесы.
Кроме того, рядом с христологической фигурой не может быть женщины. Или она, так сказать, всегда боится его и шествует в отдалении, как Мария из Магдалы; или она сидит у его ног и слушает, как сестра Лазаря, Мария; или она влюблена в него тайно, как Магдалина у Пастернака, но по-настоящему он её не приближает.
Слишком многим руки для объятья
Ты раскинешь по концам креста.
Именно поэтому отношения Гамлета с Офелией обречены. Ведь это ещё и любовная драма очень точная, драма безумия женщины, которая раздавлена всем произошедшим, но раздавлена ещё и тем, что она не может быть с любимым. А не может она с ним быть, потому что он на её глазах буквально стремительно переходит в иной регистр. Действительно, рядом с Христом женщина невозможна — как невозможна она рядом с Дон Кихотом, рядом с Прометеем. Это принципиальная невозможность счастья. Бегство в личное счастье было бы для этих героев именно схождением с креста, бегством с креста.
Особенно интересной темой мне представляются гамлетовские корни «Горя от ума». Существует считанное количество, как ни странно, работ на эту тему, а между тем, конечно, Грибоедов прекрасно знал Шекспира, и большая часть регалий тут совпадает. Конечно, Софья — это Офелия. Ну, только это травестия такая, жанр высокой пародии. Эта Офелия вместо того чтобы сойти с ума, объявляет безумным Гамлета. Кстати говоря, тема гамлетовского безумия — безумия Чацкого — тут тоже возникает неслучайно. Есть её отец Полоний, такой же глупый и тщеславный, вызывающий сочувствие и брезгливость,— это Фамусов. Есть интересный Фортинбрас-Скалозуб, который не несёт однозначно негативных коннотаций, даже он нам скорее симпатичен, но тем не менее «всё равно что за него, что в воду». И конечно, мир Скалозуба («фельдфебеля в Вольтеры дам») — это то, что после Гамлета наступит со стопроцентной вероятностью. И конечно, мир военных поселений здесь Грибоедов имеет в виду напрямую. И разумеется, есть здесь образ Москвы-Эльсинора, Москвы-тюрьмы. «Дания — тюрьма».