«У нас со знакомым возник спор по поводу Солженицына и его следа в литературе. Знакомый утверждает, что он сильный публицист, но особого следа именно в литературе нет, так как нет школы и последователей. Даже если это так, ведь не только в наличии сонма подражателей выражается литературное значение писателя».
Нет конечно, не в этом. Далеко не каждый писатель открывает новую дверь. Больше того, за крупными писателями всегда висит кирпич, потому что подражание им возможно только в форме абсолютно рабской. Это то, о чём сказал Высоцкий, тоже из таких ярких и резко очерченных индивидуальностей: «Делай, как я. Это значит — не надо за мной». Подражать Солженицыну как раз пытаются очень многие, начиная с Солоухина, с которым он дружил, или Можаева. То есть пытаются возводить какой-то культ Столыпина, культ традиций.
Но Солженицын ведь не про это, понимаете. Солженицын, как я многажды говорил, такая инкарнация Достоевского, и внешне они похожи. Вот попытайтесь угадать, о ком я говорю: «Писатель, открытый крупнейшим редактором эпохи, великим крестьянским поэтом. После первого произведения прославился, после следующих — рассорился с прогрессивной интеллигенцией. Имеет тюремный опыт, написал о нём большую всемирно знаменитую книгу. Начинал радикалом, закончил консерватором. Болезненно интересовался славянским, балканским и еврейским вопросом».
О ком я говорю? Да о Солженицыне и о Достоевском. И первым Лакшин заметил это удивительное сходство, что спор Ивана Денисовича с сектантом Алёшкой абсолютно точно срисован, калькирован со спора Ивана с Алёшей из «Братьев Карамазовых». Имел ли Солженицын в виду это? Думаю — нет. Просто Господь так устроил. А если хотите материалистического объяснения — постоянные повторы одной и той же ситуации приводят к воспроизводству одних и тех же фигур.
Можем ли мы сказать, что у Достоевского много подражателей? Да, наверное. Леонов, например. Замечательно когда-то писал Воронский: «Так писать под Достоевского, как пишет Леонов, может только очень крупный писатель». По-моему, это слова Воронского, хотя могу быть неправ. Но мне кажется, что величие Достоевского, который, по-моему, тоже как публицист, сатирик, фельетонист сильнее, чем как художник, — величие Достоевского ведь не в том, что у него есть последователи, а величие Достоевского в том, что он иногда заглядывает за грань, очень расширяет грани психологии литературы. Кроме того, он действительно блестящий памфлетист, хотя иногда, как в «Крокодиле», совершенно аморальный. У Солженицына нет последователей, как мне кажется, но он, безусловно, поставил вопросы. И возвращение к этим вопросам неизбежно.
«Можно ли ожидать переиздания «ЖД»?
Вот только что оно произошло. Сейчас, правда, её опять нет в магазинах, но не я виноват, это вам спасибо.
«Читаете ли вы продолжение «Дозоров» Лукьяненко? Я читаю с грустью и не в восторге. Что вы выделяете из этой серии?»
Я читаю регулярно их. Я многое забываю, потому что у меня вообще не очень хорошая память на фабулы, а только главным образом — на такие выражения, описания или какие-то резкие диалоги. Но Серёжа Лукьяненко (я уж могу себе позволить так его называть по старой дружбе) наделён очень счастливым даром — писать увлекательно. Вы можете это потом считать какой угодно ерундой, но пока вы не дочитали — вы не оторвётесь. И у него, я помню, кажется, в «Сумеречном Дозоре» этот страшный сон про то, что делить на ноль нельзя, — это один из самых замечательных эпизодов, хитрых. Он умеет и страшно написать, и увлекательно. И вообще Лукьяненко — большой молодец.
«Почему люди свободной профессии в основном придерживаются социалистических взглядов?»
Об этом очень хорошо говорил Леонид Филатов: «Надо быть левым, потому что сердце слева». И Окуджава об этом говорил: «Те, что идут, всегда должны держаться левой стороны». Прежде всего, наверное, потому, что взгляды Айн Рэнд — что всякому воздаётся по вере и никому не надо помогать — они редко приводят к появлению хорошей литературы. Как раз, по-моему, то, что писала Айн Рэнд — это очень плохая беллетристика. Если художник не сочувствует малым сим (или большим сим, или бедным, или вообще не сочувствует человеку, потому что участь человека трагична), то, по-моему, грош цена такому художнику.
«Здравствуйте, Дима. Давайте о литературе и искусстве. Ну её, политику, — давайте, Саша, пожалуйста. — Я смотрел «Таинственную страсть» с постоянным желанием открыть книгу и громко сказать: «Ну нет там такого!» То ли плакат, то ли лубок, то ли плюшевый коврик пятидесятых, где вместо оленей на опушке леса — четыре мужских и одна женская фигура на фоне памятника Маяковскому, — блестящее определение! — Ещё в «Однажды в Ростове» Елена Райская проявила замечательное умение связывать что угодно с чем угодно, лишь бы было красиво, со слезами и злодеями. Или дело не в сценарии?»